Прорыв под Сталинградом
Они осмотрели лежавшее в луже крови тело. Под маскхалатом обнаружилась горчичного цвета советская гимнастерка. Бумаг при нем не было.
– Что ж, Лакош, – произнес обер-лейтенант на обратном пути, после того как они проинспектировали и другую дорогу. Засад на ней не оказалось, движение шло вовсю. – Без вас мы бы все сейчас жарились в пекле. Вам известно, что для штабных Железный крест необходимо продавливать в Верховном командовании, и известно, как не любит этого наш начштаба… Но на этот раз я добьюсь для вас награды, это я вам обещаю!
В ночи по направлению к Дону тянулись бесконечные колонны. Части 16-й и 24-й танковых дивизий охраняли переправы от атаковавших советских моторизованных частей. 11-й корпус отступал к Сталинграду по приказу командования армии, по приказу Гитлера. Отступление на восток – какая несуразица!
Изможденные солдаты, увешанные одеялами и плащ-палатками, брели вперед, утаптывая больными ногами изъезженную дорогу. Измотанные до предела за два сезона “блицкрига”, вечно на марше, проведшие морозную зиму без остановок и без передышек, без подошедшей смены, с редкими увольнительными, оказавшиеся в мясорубке, вызволить из которой могли лишь смерть или тяжелое ранение, они наконец окопались у Дона в надежде на неторопливую позиционную войну, которая уже казалась им чуть ли не столь же заманчивой, как отпуск с поездкой на родину.
Еще вчера они возводили укрепления на зимних позициях, ощущая, как враг дышит в спину и подбирается к ним с флангов. Их успокаивали, говорили, что не стоит обращать внимания на звуки сражения, что все уладится. И внезапно – сняться с позиций, отходим! И они покидают тот кусочек берега, с которым уже сроднились, который защищали, когда ему грозили со всех сторон. Выступают в таящую опасность ночь, в неизвестность. Там не ждет их ни крестьянская изба, ни блиндаж, ни даже соломенный тюфяк. Это подрывает боевой дух; по полусонным рядам бродят разные слухи.
– Говорят, на хуторе Осиновском штаб корпуса захватили.
– Такое же безобразие, что прошлой зимой под Москвой. Все так и начиналось!
– И куда мы теперь?
– Говорят, на тот берег.
– Когда от Москвы отступали, то хотя бы в сторону дома…
Начальство приказало – и солдату ничего не остается, как молча шагать. Этот нескончаемый марш-бросок, от которых уже все отвыкли, страшнее всякой катастрофы. Израненными ногами ступают они по обледенелым дорогам. Приказывать легко – идти трудно. В ночи тянутся бесконечные колонны…
Одной из последних выступает опергруппа полковника Штайгмана. Сам полковник объезжает часть на автомобиле. Он изнеможен и рассержен. Пусть и с большими потерями, но они удерживали Бузиновку – а тут их заставляют пережить такое… Они стояли скалой. Но все напрасно! Точно так же они удерживали долину Голубой – и продолжали бы удерживать и сейчас. Но тщетно! Назад, назад!
А почему? Этого никто не знает. Германия остается где-то далеко за спиной… Но полковник не подает и виду. Он ободряет солдат, призывает держаться мужественно, не дает действовать наобум, отдавая четкие приказы.
По бокам от дороги – немые свидетельства пребывания тех, кто прошел перед ними: брошенные машины, околевающие лошади, техника, вскрытые ящики, разбросанные бумаги… Следы спешки и поражения. “Это испытание на прочность, – думает Штайгман. – Прочность духовную и физическую. Мы должны его выдержать!”
Вокруг в темноте на полях полыхают костры, возвещая о торжестве неприятеля. Своим частям Штайгман запретил устраивать эти бессмысленные ритуальные сожжения. Ему не понаслышке знакомо разлагающее воздействие уничтожительной лихорадки, оправданной приказом сверху. Мимо него, фыркая, плетутся кони; длинные белые нити соплей и слюны свисают с их морд. Санитарные машины переполнены, раненые грудятся на телегах. Следом солдаты, впрягшись по двадцать человек, тянут на себе пехотные орудия. “И-и-и-р-раз!” Колеса орудий застревают, снег налипает и скрипит под стальными колесами. Солдаты словно рабы, и их невидимый погонщик – вера в то, что в бессмыслице есть смысл, вера в командиров.
– Пока держимся, господин полковник! – кричит фельдфебель. – Только бы тягачи поскорей подоспели!
Где они, тягачи разведывательного дивизиона? Они давно уже должны были подойти…
Полковник едет дальше, мимо марширующих отрядов и машин. Откуда-то из темноты выстреливают “катюши”; выпущенные ими ракеты, ядовито шипя, рассекают небо, точно хвостатые кометы. Позади них, в отдалении, раздается слабо уловимый шум сражения: там сражается арьергард. Слева тоже доносится тихий гул. Северная отсечная позиция!.. Утопая в снегу, толкает велосипеды велоэскадрон. От тяжелого дыхания солдат над ними поднимается завеса пара. Санитары, точно санки, тащат за собой носилки с ранеными и оружием. Пехотинцы тащат пулеметы и ящики с патронами, отчаянно в них вцепившись. Если у тебя есть оружие, есть боеприпасы, значит, пока еще все в порядке. Тяжесть груза умерщвляет плоть, но дает опору духу. Впереди дорогу перегораживает грузовик. Образуется пробка. У машины сломалась ось; в кабине валяется в стельку пьяный водитель. Люди окружили ее, точно муравьи, и, воровато озираясь, роются в том, что спрятано внутри. Никто и не пытается освободить дорогу. Кучка солдат в стороне пустила по кругу бутылку. Срывая от крика связки, встревает молодой офицер:
– Убрать спиртное! Вы что, хотите до смерти упиться? А ну все сюда, чертовы говнюки! И – взяли!
Полковник останавливает автомобиль и выходит.
– Спокойно, спокойно, Шнайдер! – усмиряет он лейтенанта. Штайгман понимает, что люди сумеют взять себя в руки. Справиться можно! Но только не таким способом и не в такую ночь.
– Ну что, мужики, взялись! – кричит он, сам наваливаясь на грузовик. – Напиться всегда успеем, сперва надо до цели добраться!
Оцепенение спало. Машина откатывается в сторону, освобождая путь. Пьяного шофера полковник сажает в свою машинку, укрывает одеялами. Мальчик еще совсем молодой, он пытался забыться и не понимал, насколько близка была смерть. Щеки и нос он уже отморозил. Дорога резко уходит вниз. Еще одна проклятая расщелина! Склон обледенел; солдаты цепочкой скользят по нему в овраг. Машины приходится спускать на тросах, шум перекрывает звонкий голос командира первой роты.
– Стоять, стоять! Правее!.. Эй, вы там, про тормоза не забывайте!
У комроты прострелено плечо, но и он застрял здесь с ними. Рота ему теперь и дом, и лазарет. Орудие срывается с троса и, перекатываясь и грохоча, стальной лавиной обрушивается прямо на людей. Раздаются крики, стоны… Ночь уносит своих первых жертв. Но вот же они наконец, долгожданные тягачи! Один из них проломил жиденький мостик и теперь торчит клином, перегораживая проход. Вытащить его невозможно. Второй в беспомощности замер на противоположном берегу – лед его веса не выдержит. К машине полковника подлетает фельдфебель Штрак, не в силах вымолвить ни слова. В глазах его немой вопрос. Он не знает, что делать.
– Взрывайте! – жестко приказывает Штайгман. Вид у него вдруг становится, как у старой развалины. Фельдфебель замирает, как вкопанный, точно не понял, что ему сказали. Так значит, все эти сверхчеловеческие усилия были напрасны? Перед внутренним взором его предстает, как он докладывает о потерях, как попадает за утрату орудия под трибунал… Вот просто так взять – и взорвать собственные пушки… И жизнь продолжится?
– Взорвать? – переспрашивает он, не веря собственным ушам. – Наши орудия? Неужто так надо?
За шесть лет службы он еще никогда не задавал подобных вопросов. Но непредвиденные обстоятельства меняют человека, и Штайгман это понимает.
– Не задавайте вопросов, Штарк, – почти отеческим тоном обращается он к фельдфебелю. – Я тоже не задаю.
Они добрались до широкой дороги.
– Стой! Сто-о-ой!
Неужто они у цели? Нет, до цели еще далеко, очень далеко. Привал! В лучах утренней зари полыхает деревушка. В чаду тлеющих руин, где-то на границе льда и пламени кони и люди, тесно прижавшись друг к другу, погружаются в сон. Сверху их припорашивает пепел. Поступает сообщение от арьергарда: “Враг преследует осторожно. Подбили два танка”.