Прорыв под Сталинградом
Согласно протоколу № 582 от 21 апреля 1950 года, приложенному к личном делу, военнопленного Герлаха переводят из лагеря № 27 в репатриационный лагерь № 69. Вместе с последними “лунёвцами”, в числе которых и полковник ван Хоовен, он через Москву, Брест, Франкфурт-на-Одере 22 апреля 1950 года возвращается в Берлин. Сделав на станции Весткройц пересадку, доезжает до Халензее, что в западной части города. Вот как описано это прибытие в книге воспоминаний “Одиссея в красном”:
Он медленно поднимался по ступенькам. Рюкзак люфтваффе на плечах (…) Ноги тяжелели с каждым шагом. Впереди показался выход. Над ним большие вокзальные часы. А под часами женщина, зажатая между билетных окошек и будто охваченная страхом. Он подошел ближе. Рядом с женщиной стоял мальчик, такого же, как она, роста. Детский рисунок, дерево и дом, а над ним два желтых солнца. Два солнца, озарившие один из блиндажей под Сталинградом… “Он готовится к конфирмации. – Ирмгард прижала сынишку к себе. – Обряд назначен на завтра!” И тут она расплакалась. Часы показывали 23.04. [294]
“Отметки о движении” Генриха Герлаха в его личном деле с 9 февраля 1948 г. до освобождения 21 апреля 1950 г.
XII. Новая свобода и страх похищения. Генрих Герлах и ловушки советских спецслужб
Документ об освобождении, который имеет при себе Герлах, предназначен для Восточного Берлина. Но поезд с репатриантами приходит на вокзал Фридрихштрассе на час раньше, и там еще нет ни одного представителя восточногерманских властей. Герлах ныряет в электричку на соседнем пути и едет на запад. Последующие недели даются ему нелегко – о первоначальных трудностях свидетельствуют все поздние возвращенцы. Так и с Герлахом: призванный на службу в вермахт еще летом 1939 года, он не видел семью одиннадцать лет. За “предательство” Герлаха его жену, троих детей и мать летом 1944 года привлекли к так называемой “родственной ответственности” (Sippenhaft), и им пришлось покинуть Элк в Восточной Пруссии, взяв с собой всего несколько чемоданов. После освобождения американцами они возвратились в Берлин через Тюрингию, где жил дядя Герлаха, тот самый оперный певец, когда-то приютивший у себя на семестр фрайбургского студента. Несмотря на официальную реабилитацию, подтверждающую, что его семья является “жертвой нацистского режима”, Герлаха не сразу допускают к педагогической работе. Только в октябре 1950 года он наконец-то получает низкооплачиваемое место в берлинской народной школе, где, как назло, ему достаются старшие классы. Он не знает реальности, не знает, чем и как жила послевоенная Германия, и это только усложняет преподавание – и без того сладить с учениками, которые несколько лет не посещали школу, не так-то просто. Но еще больше мучают Герлаха тени прошлого. Проходит не так уж много времени, и объявляются товарищи из Восточного Берлина. Герлах категорически отказывается сотрудничать, всеми силами давая понять, что о его предполагаемой “карьере” не может быть и речи. На него пытаются давить. Дочь Герлаха Доротея Вагнер – в то время ей было тринадцать – спустя десятилетия вспоминает, как они, дети, постоянно бегали к отцу и сообщали, что “на улице опять торчат эти типы” – агенты “и вправду выглядели точь-в-точь как в кино: неизменные кожаные пальто и темные очки” [295]. Младший сын (1939 г. р.) вспоминает, как отец приходил из школы домой сам не свой: “Сначала мы только строили догадки, но потом выяснилось, что таинственные типы в шляпах и в самом деле вели за отцом слежку. От нас требовалось соблюдать бдительность, ведь агенты каждый день в одно и то же время дежурили в разных точках района и вели наблюдение за всеми членами семьи” [296]. Герлах наслышан о похищениях людей и предупреждает домашних, чтобы никто не выходил из дома в одиночку. Но в конце концов к нему подступили с угрозами прямо на улице. По счастью, на помощь подоспели прохожие. Герлах подает заявление в полицию и надеется на помощь властей. Сын Герлаха вспоминает:
Полиция ничего не могла предпринять. Отец обращался туда неоднократно, надеясь, что они проявят интерес к докучливым товарищам. Но не мог доказать, что преследуют именно его, и после каждого рейда уходил несолоно хлебавши – так и продолжалось это примечательное патрулирование на ничем не примечательной Лютценштрассе. Всякий раз, когда появлялась полиция, черный автомобиль с людьми в кожаных пальто тут же исчезал [297].
Генрих Герлах чувствует нарастающую угрозу и принимает решение “присмотреть себе новую работу на Западе” [298]. В учительской газете Deutsches Lehrerblatt он видит вакансию – классической гимназии городка Фризойте в Ольденбургском Мюнстерланде требуется учитель немецкого и латыни. Отчего не попытать счастья? Герлах отправляет скрупулезно заполненные документы. Приглашение на собеседование не заставляет себя ждать. В то же самое время приходит другое письмо – от директора гимназии из Браке, который звал Герлаха к себе. Никто из домашних никогда не слышал об этом городке на берегу Нижнего Везера, примерно в семидесяти километрах от Бремена. Герлах дает согласие. Семейный совет постановляет, что ехать на поезде через ГДР рискованно и будет надежнее лететь прямым рейсом из Западного Берлина до Гамбурга, пусть даже придется ограничиться парой-тройкой чемоданов и взять только самое необходимое. В марте 1951 года, еще до Пасхи, настает долгожданный день: самолет с Герлахами приземляется в Гамбурге, потом они садятся на поезд и доезжают до Браке. Мебель, перевозка которой была поручена транспортной конторе, так и не прибыла. В старом доме, как им сказали, якобы случился пожар, и все вещи сгорели! Герлахи догадываются, что тут наверняка замешаны советские спецслужбы. Доказательств у этой догадки нет, зато неопровержим другой факт, подтвержденный уже в наши дни на основании недавно рассекреченных документов: привлечь Герлаха к сотрудничеству в качестве агента входило в долгосрочные планы органов госбезопасности. В докладе советских секретных служб о деятельности агентов, завербованных после войны из рядов немецких военнопленных, в том числе из Союза немецких офицеров, я обнаружил подробную характеристику Генриха Герлаха. Его вербовка признавалась ошибочной и расценивалась секретными службами как неудача [299]. В характеристике – где Герлах упоминается исключительно под кодовым именем “Курт” – были изложены основные этапы его биографии: происхождение, мобилизация в вермахт, предполагаемая служба в разведке и, наконец, работа в штабе на должности начальника разведки и контрразведки. Упоминается также его участие в инициативной группе учредителей Союза немецких офицеров и деятельность в редакции газеты Freies Deutschland. Но далее следует сокрушительная критика якобы уже завербованного агента. “Курт” в Национальном комитете “вел двойную игру, распространял слухи, направленные на дезорганизацию, отзывался с насмешкой о немецких коммунистах”. Далее: “Зная о существовании фашистских подпольных групп в Национальном комитете, он намеренно о них умалчивал и более того – позволял себе высказывания в антисоветском духе”. В докладе говорится, что перевод Герлаха в лагерь № 190 во Владимир осуществлен по распоряжению руководства Национального комитета. После его роспуска “Курта” завербовали. В 1948 году, когда по решению Совета министров СССР большинство бывших членов Национального комитета было репатриировано, МГБ вынесло резолюцию и по делу “Курта”: возвратить домой и склонить к сотрудничеству. Но “Курт” от сделки отказался, и, следовательно, ему отказали в репатриации. Тем не менее в 1949 году принимается решение отпустить “Курта”, поскольку в Германии за свою деятельность в Союзе немецких офицеров и Национальном комитете он приговорен к смертной казни. “После репатриации, – отмечается в отчете, – мы снова возобновили переговоры с «Куртом» о возможном сотрудничестве и на этот раз заручились его согласием. Были обговорены пароли и условия выхода на связь” [300]. С помощью сообщника “Курт” пытался тайно переправить в Германию рукопись собственного сочинения о Сталинградской битве. Книгу обнаружили и изъяли на границе. Секретный документ – редкий и красноречивый образец характеристики “взятого на прицел” агента – подытоживает и другие этапы в биографии Герлаха, включая неудавшуюся попытку оказать на него давление, и заканчивается следующим заключением:
