Земля обетованная

На протяжении большей части двадцатого века для большинства американцев вопрос о том, что и зачем нужно для национальной обороны, казался довольно простым. Мы жили с возможностью нападения со стороны другой великой державы, или быть втянутыми в конфликт между великими державами, или иметь жизненно важные интересы Америки — по определению мудрых людей в Вашингтоне — под угрозой со стороны какого-либо иностранного игрока. После Второй мировой войны были Советский Союз, коммунистический Китай и их (реальные или мнимые) посредники, якобы стремящиеся к мировому господству и угрожающие нашему образу жизни. Затем появились террористические атаки, исходящие с Ближнего Востока, сначала на периферии нашего видения, пугающие, но преодолимые, пока всего через несколько месяцев в новом веке вид разрушающихся в пыль башен-близнецов не заставил проявиться наши худшие опасения.
Я вырос, и многие из этих страхов отпечатались во мне. На Гавайях я знал семьи, которые потеряли своих близких в Перл-Харборе. Мой дед, его брат и брат моей бабушки воевали во Второй мировой войне. Меня воспитывали в убеждении, что ядерная война — это вполне реальная возможность. В начальной школе я смотрел репортажи о том, как олимпийских спортсменов убивали люди в масках в Мюнхене; в колледже я слушал Теда Коппела, который называл количество дней, в течение которых американцев держали в заложниках в Иране. Слишком молодой, чтобы не понаслышке знать о муках Вьетнама, я был свидетелем только чести и сдержанности наших военнослужащих во время войны в Персидском заливе, и, как большинство американцев, я считал наши военные операции в Афганистане после 11 сентября необходимыми и справедливыми.
Но во мне также закрепился другой набор историй — разных, хотя и не противоречащих друг другу — о том, что Америка значит для тех, кто живет за ее пределами, о символической силе страны, построенной на идеалах свободы. Я помню, как в возрасте семи или восьми лет я сидел на прохладном полу нашего дома на окраине Джакарты и с гордостью показывал своим друзьям книжку с картинками Гонолулу с его высотками, городскими огнями и широкими асфальтированными дорогами. Я никогда не забуду удивление на их лицах, когда я отвечал на их вопросы о жизни в Америке, объясняя, что все ходят в школу, где много книг, и нет нищих, потому что почти у всех есть работа и достаточно еды. Позже, будучи молодым человеком, я стал свидетелем того, как моя мать, работая подрядчиком в таких организациях, как USAID, помогала женщинам в отдаленных азиатских деревнях получить доступ к кредитам, и как эти женщины испытывали неизгладимую благодарность за то, что американцам, находящимся за океаном, небезразлична их судьба. Когда я впервые посетил Кению, я сидел с новообретенными родственниками, которые рассказывали мне, как сильно они восхищаются американской демократией и верховенством закона — контраст, по их словам, с трайбализмом и коррупцией, которые поразили их страну.
Такие моменты научили меня видеть свою страну глазами других. Мне напомнили о том, как мне повезло быть американцем и не принимать ни одно из этих благословений как должное. Я воочию убедился, какую силу наш пример оказывает на сердца и умы людей во всем мире. Но вместе с этим пришел и дополнительный урок: осознание того, чем мы рискуем, когда наши действия не соответствуют нашему образу и идеалам, какой гнев и обиду это может породить, какой ущерб нанести. Когда я слышал, как индонезийцы рассказывали о сотнях тысяч убитых в результате переворота, который, по общему мнению, при поддержке ЦРУ привел к власти военную диктатуру в 1967 году, или слушал латиноамериканских активистов-экологов, рассказывающих о том, как американские компании загрязняют их страны. Я чувствовал, что защита Америки слабеет, видел бреши в броне, которые, я был уверен, со временем сделают нашу страну менее безопасной.
Это двойное видение, как и мой цвет кожи, отличало меня от предыдущих президентов. Для моих сторонников это была определяющая сила внешней политики, позволявшая мне усиливать влияние Америки во всем мире и предвидеть проблемы, которые могут возникнуть в результате непродуманной политики. Для моих недоброжелателей это было свидетельством слабости, создавая возможность того, что я могу колебаться в продвижении американских интересов из-за недостатка убеждений или даже разделенной лояльности. Для некоторых моих сограждан это было гораздо хуже. То, что сын чернокожего африканца с мусульманским именем и социалистическими идеями обосновался в Белом доме со всей мощью американского правительства под его командованием, было именно тем, от чего они хотели защититься.
 
Что касается старших членов моей команды по национальной безопасности, то все они в той или иной степени считали себя интернационалистами: Они считали, что американское лидерство необходимо для того, чтобы мир двигался в лучшем направлении, и что наше влияние проявляется в разных формах. Даже более либеральные члены моей команды, такие как Денис, не испытывали никаких сомнений по поводу использования "жесткой силы" для борьбы с террористами и презирали левых критиков, которые зарабатывали на жизнь, обвиняя Соединенные Штаты в каждой проблеме по всему миру. Между тем, наиболее "ястребиные" члены моей команды понимали важность общественной дипломатии и считали использование так называемой "мягкой силы", такой как иностранная помощь и программы обмена студентами, важными составляющими эффективной внешней политики США.
Вопрос заключался в акценте. Насколько мы должны заботиться о людях за пределами наших границ, и насколько мы должны беспокоиться о наших собственных гражданах? Насколько наша судьба связана с судьбой людей за рубежом? В какой степени Америка должна быть связана с многосторонними институтами, такими как Организация Объединенных Наций, и в какой степени мы должны идти в одиночку, преследуя свои собственные интересы? Должны ли мы присоединиться к авторитарным правительствам, которые помогут удержать возможный хаос, или более разумной долгосрочной игрой будет поддержка сил демократических реформ?
То, как члены моей администрации выстраивались по этим вопросам, не всегда было предсказуемо. Но в наших внутренних дебатах я мог обнаружить определенный разрыв между поколениями. За исключением Сьюзан Райс, моего молодого посла в ООН. Все мои руководители в сфере национальной безопасности — секретари Гейтс и Клинтон, директор ЦРУ Леон Панетта, члены Объединенного комитета начальников штабов, а также мой советник по национальной безопасности Джим Джонс и мой директор национальной разведки Денни Блэр — достигли совершеннолетия в разгар холодной войны и провели десятилетия в составе вашингтонского истеблишмента национальной безопасности: плотной, взаимосвязанной сети нынешних и бывших политиков Белого дома, сотрудников Конгресса, ученых, руководителей аналитических центров, руководителей Пентагона, газетных обозревателей, военных подрядчиков и лоббистов. Для них ответственная внешняя политика означала преемственность, предсказуемость и нежелание слишком далеко отходить от общепринятой мудрости. Именно этот импульс заставил большинство из них поддержать вторжение США в Ирак; и если последовавшая за этим катастрофа заставила их пересмотреть это конкретное решение, они все еще не склонны задаваться вопросом, не указывает ли двухпартийная спешка в Ираке на необходимость фундаментального пересмотра системы национальной безопасности Америки.
У молодых членов моей команды по национальной безопасности, включая большинство сотрудников СНБ, были другие идеи. Не менее патриотичные, чем их начальники, задетые ужасами 11 сентября и изображениями иракских заключенных, над которыми издевались американские военные в Абу-Грейб, многие из них тяготели к моей кампании именно потому, что я был готов бросить вызов предположениям. Многие из них тяготели к моей кампании именно потому, что я был готов бросить вызов предположениям того, что мы часто называли "вашингтонским учебником", будь то политика на Ближнем Востоке, наша позиция в отношении Кубы, наше нежелание дипломатически взаимодействовать с противниками, важность восстановления правовых барьеров в борьбе с террором или возведение прав человека, международного развития и изменения климата из актов альтруизма в центральные аспекты нашей национальной безопасности. Никто из этих молодых сотрудников не был фанатиком, и они с уважением относились к институциональным знаниям тех, кто имел большой опыт в области внешней политики. Но они не извинялись за то, что хотели отказаться от некоторых ограничений прошлого в поисках чего-то лучшего.