Земля обетованная

Мы нашли аналогичную поддержку у нашего давнего тренера по атлетике Корнелла Макклеллана, бывшего социального работника и эксперта по боевым искусствам, который владел собственным спортзалом в Чикаго. Несмотря на внушительный рост, Корнелл был добрым и веселым, когда не мучил нас приседаниями, подтягиваниями, бурпи и выпадами, и он решил, что его долг — разделить свое время между Вашингтоном и Чикаго, чтобы первая семья оставалась в форме.
Каждое утро, с понедельника по четверг, мы с Мишель начинали свой день вместе с Корнеллом и Сэмом, собираясь вчетвером в небольшом спортзале на третьем этаже резиденции, где по встроенному в стену телевизору постоянно шла передача "Спортцентр" ESPN. Никто не оспаривал, что Мишель была звездной ученицей Корнелла, проходя свои тренировки с неослабевающим вниманием, в то время как мы с Сэмом были заметно медленнее и делали большие перерывы между тренировками, отвлекая Корнелла жаркими спорами — Джордан против Коби, Том Хэнкс против Дензела Вашингтона — каждый раз, когда режим становился слишком интенсивным для нас. Для нас с Мишель ежедневный час в спортзале стал еще одной зоной нормальной жизни, разделенной с друзьями, которые по-прежнему называли нас по именам и любили нас как родных, которые напоминали нам о мире, который мы когда-то знали, и о той версии себя, в которой мы надеялись всегда жить.
Было последнее средство для снятия стресса, о котором я не любил говорить, но которое было хроническим источником напряжения на протяжении всего моего брака: Я по-прежнему выкуривал по пять (или шесть, или семь) сигарет в день.
Это был единственный порок, сохранившийся с бунтарских дней моей юности. По настоянию Мишель я бросал несколько раз за эти годы и никогда не курил в доме или в присутствии детей. После избрания в Сенат США я перестал курить в общественных местах. Но какая-то упрямая часть меня сопротивлялась тирании разума, и напряжение предвыборной жизни — бесконечные поездки на машине через кукурузные поля, одиночество в номерах мотелей — заставляло меня постоянно тянуться к пачке, которую я держал под рукой в чемодане или ящике стола. После выборов я сказал себе, что сейчас самое подходящее время остановиться — по определению, я был на публике практически всегда, когда находился за пределами резиденции Белого дома. Но потом дел стало так много, что я стал откладывать день расплаты, забредая в домик у бассейна за Овальным кабинетом после обеда или поднимаясь на террасу третьего этажа после того, как Мишель и девочки ложились спать, делая глубокую затяжку и наблюдая, как дым вьется к звездам, говоря себе, что завяжу навсегда, как только все успокоится.
Только вот ситуация не успокоилась. Настолько, что к марту мое ежедневное потребление сигарет увеличилось до восьми (или девяти, или десяти).
В этом месяце, по другим оценкам, 663 000 американцев потеряли работу, а уровень безработицы вырос до 8,5 процента. Не было никаких признаков того, что судебные разбирательства прекратятся, а кредиты оставались замороженными. Фондовый рынок достиг самой низкой точки за весь период рецессии, упав на 57 процентов от своего пика, а акции Citigroup и Bank of America приблизились к статусу копеечных акций. AIG, тем временем, была похожа на бездонную пасть, ее единственной очевидной функцией было поглощение как можно большего количества денег TARP.
Всего этого было бы более чем достаточно, чтобы мое кровяное давление повысилось. Еще хуже было невежественное отношение руководителей Уолл-стрит, чьи коллективные задницы мы вытаскивали из огня. Например, незадолго до моего вступления в должность руководители большинства крупных банков, несмотря на то, что уже получили средства TARP для поддержания цен на свои акции, пошли вперед и разрешили выплатить себе и своим подчиненным более миллиарда долларов в качестве бонусов по итогам года. Вскоре после этого руководители Citigroup почему-то решили, что это хорошая идея — заказать новый корпоративный самолет. (Поскольку это произошло при нас, кто-то из команды Тима смог позвонить генеральному директору компании и убедить его отменить заказ).
 
В то же время руководители банковских компаний огрызались — иногда в частном порядке, но чаще в прессе — на любые предположения о том, что они в чем-то напортачили или должны быть подвержены каким-либо ограничениям при ведении бизнеса. Это последнее проявление нахальства было наиболее ярко выражено у двух самых ловких операторов Уолл-стрит, Ллойда Бланкфейна из Goldman Sachs и Джейми Даймона из JPMorgan Chase, которые утверждали, что их учреждения избежали плохих управленческих решений, от которых страдали другие банки, и не нуждались в помощи государства. Эти утверждения были верны только в том случае, если игнорировать тот факт, что платежеспособность обеих компаний полностью зависела от способности Казначейства и ФРС поддерживать на плаву остальную финансовую систему, а также тот факт, что Goldman, в частности, был одним из крупнейших продавцов деривативов, основанных на субстандартных ценах, и сбросил их на менее искушенных клиентов прямо перед тем, как наступило дно.
Их забвение сводило меня с ума. Дело было не только в том, что отношение Уолл-стрит к кризису подтверждало все стереотипы о том, что сверхбогатые люди не имеют никакого отношения к жизни обычных людей. Каждое глухое заявление или корыстное действие также усложняло нашу работу по спасению экономики.
Некоторые демократы уже спрашивали, почему мы не ужесточили меры в отношении банков — почему, например, правительство просто не захватило их и не распродало их активы, или почему никто из тех, кто вызвал такой хаос, не попал в тюрьму. Республиканцы в Конгрессе, не обремененные никаким чувством ответственности за беспорядок, который они помогли создать, были более чем счастливы присоединиться к обструкции. Давая показания в различных комитетах Конгресса, Тим (которого теперь регулярно называли "бывшим банкиром Goldman Sachs", хотя он никогда не работал в Goldman и почти всю свою карьеру провел на государственной службе) объяснял необходимость дождаться результатов стресс-теста. Мой генеральный прокурор Эрик Холдер позже отметил, что каким бы вопиющим ни было поведение банков в преддверии кризиса, было мало признаков того, что их руководители совершили правонарушения, преследуемые по существующим законам, а мы не занимаемся обвинением людей в преступлениях только для того, чтобы привлечь внимание прессы.
Но нервную и разгневанную общественность такие ответы — независимо от их рациональности — не очень удовлетворяли. Обеспокоенные тем, что мы теряем политическую высоту, Экс и Гиббс призывали нас усилить осуждение Уолл-стрит. Тим, с другой стороны, предупреждал, что такие популистские жесты будут контрпродуктивны, отпугивая инвесторов, которые нужны нам для рекапитализации банков. Пытаясь переступить черту между желанием общества добиться ветхозаветной справедливости и потребностью финансовых рынков в успокоении, мы в итоге не удовлетворили никого.
"Такое впечатление, что у нас ситуация с заложниками", — сказал мне Гиббс однажды утром. "Мы знаем, что у банков есть взрывчатка, прикрепленная к груди, но для общественности это выглядит так, как будто мы позволяем им уйти от ограбления".
Поскольку напряжение в Белом доме нарастало, а я хотел убедиться, что все остались при своем мнении, в середине марта я собрал свою экономическую команду на марафонскую воскресную сессию в комнате Рузвельта. В течение нескольких часов в тот день мы выпытывали у Тима и его заместителей их мысли по поводу продолжающегося стресс-теста — сработает ли он, и есть ли у Тима план "Б" на случай, если он не сработает. Ларри и Кристи утверждали, что в свете растущих убытков Citigroup и Bank of America пришло время рассмотреть вопрос о превентивной национализации — такой стратегии в конечном итоге придерживалась Швеция, когда переживала свой собственный финансовый кризис в 1990-х годах. По их словам, это было противоположно стратегии "сдержанности", которая привела Японию к потерянному десятилетию экономической стагнации. В ответ Тим отметил, что Швеция — с гораздо меньшим финансовым сектором и в то время, когда остальной мир был стабилен, — национализировала только два из своих крупных банков в качестве последнего средства, обеспечив при этом эффективные гарантии для оставшихся четырех. Аналогичная стратегия с нашей стороны, по его словам, может привести к распаду и без того хрупкой мировой финансовой системы и обойдется минимум в 200–400 миллиардов долларов. ("Шансы на получение дополнительного цента денег по программе TARP от этого Конгресса находятся где-то между нулем и нулем!" воскликнул Рам, практически вскочив со стула.) Некоторые члены команды предложили, по крайней мере, занять более агрессивную позицию по отношению к Citigroup и Bank of America — например, выгнать их руководителей и нынешние советы директоров, прежде чем выделять больше денег по программе TARP. Но Тим сказал, что такие шаги были бы чисто символическими — и, кроме того, заставили бы нас нести ответственность за поиск немедленной замены, способной управлять незнакомыми учреждениями в разгар кризиса.