Земля обетованная

Для политиков, пытающихся остановить кризис, ни один из этих вопросов не имеет значения — по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Если горит дом вашего соседа, вы не хотите, чтобы диспетчер пожарной службы спрашивал, вызвано ли это молнией или тем, что кто-то курит в постели, прежде чем согласиться прислать пожарную машину; вы просто хотите, чтобы пожар был потушен до того, как он достигнет вашего дома. Массовое лишение прав собственности было эквивалентом пожара с пятью очагами возгорания, который уничтожал стоимость домов всех людей, а вместе с ним и экономику. И с нашей точки зрения, по крайней мере, мы были пожарной командой.
Тем не менее, вопросы справедливости очень сильно волновали общественность. Я не удивился, когда эксперты критически отреагировали на наш жилищный пакет, предположив, что цена в 75 миллиардов долларов слишком мала для решения масштаба проблемы, или когда защитники жилья обвинили нас в прессе в том, что мы не включили средства для сокращения общей суммы основного долга. Чего мы с командой не ожидали, так это критики, которая в итоге привлекла наибольшее внимание в тот день в Месе, возможно, потому, что она исходила из такого маловероятного источника. На следующий день после митинга Гиббс упомянул, что бизнес-комментатор CNBC по имени Рик Сантелли разразился в эфире длинной тирадой о нашем жилищном плане. Гиббс, чей радар в таких вопросах редко срабатывал, выглядел обеспокоенным.
"Об этом много говорят", — сказал он. "И пресса спрашивает меня об этом. Возможно, вы захотите проверить это".
В тот вечер я просмотрел видеоклип на своем ноутбуке. Я был знаком с Сантелли; казалось, он ничем не отличается от большинства говорящих голов, населяющих кабельные бизнес-шоу, представляя смесь рыночных сплетен и вчерашних новостей с убежденностью ведущего ночной рекламы. В данном случае он вел прямую трансляцию с площадки Чикагской товарной биржи, заряженный театральным негодованием и окруженный трейдерами, которые самодовольно аплодировали со своих столов, пока он излагал стандартные тезисы республиканцев, включая (неверное) утверждение о том, что мы будем выплачивать ипотечные кредиты безответственных транжир и тунеядцев — "неудачников", как назвал их Сантелли, — которые влезли не в свое дело. "Правительство поощряет плохое поведение!" — кричал он. "Сколько из вас хотят платить по ипотеке за соседа, у которого есть дополнительная ванная комната и который не может оплатить свои счета?".
Далее Сантелли заявил, что "наши отцы-основатели, такие люди, как Бенджамин Франклин и Джефферсон, то, что мы сейчас делаем в этой стране, заставляет их переворачиваться в своих могилах". Где-то в середине монолога он предложил провести "чикагское чаепитие в июле", чтобы положить конец раздачам большого правительства.
Мне было трудно не отвергнуть все это как то, чем оно и было: легким развлекательным трюком, предназначенным не для информирования, а для заполнения эфирного времени, продажи рекламы и создания у зрителей Squawk Box ощущения, что они настоящие инсайдеры, а не одни из "проигравших". Кто, в конце концов, воспримет всерьез такой половинчатый популизм? Сколько американцев считают трейдеров на Chicago Merc представителями всей страны — трейдеров, которые все еще имеют работу именно потому, что правительство вмешалось, чтобы удержать финансовую систему на плаву?
Другими словами, это была чушь. Сантелли знал это. Это знали и ведущие CNBC, которые с ним переругивались. И все же было очевидно, что трейдеры, по крайней мере, полностью приняли то, что пропагандировал Сантелли. Их не смущал тот факт, что игра, в которую они играли, была подстроена сверху донизу, если не ими, то их работодателями, настоящими воротилами в отделанных деревянными панелями залах заседаний. Их не беспокоил тот факт, что на каждого "неудачника", купившего дом больше, чем он мог себе позволить, приходилось двадцать человек, которые жили по средствам, но теперь страдали от последствий неудачных ставок Уолл-стрит.
 
Нет, эти торговцы были искренне огорчены, убеждены, что их вот-вот погубит правительство. Они считали себя жертвами. Один даже наклонился к микрофону Сантелли и объявил нашу жилищную программу "моральным ущербом" — использовав экономический термин, который вошел в популярный лексикон, чтобы объяснить, как политика, защищающая банки от растущих убытков, может в конечном итоге поощрить еще большее финансовое безрассудство в будущем. Только теперь этот же термин использовался для аргументации против помощи семьям, которые, не по своей вине, собирались потерять свои дома.
Я выключил видео, чувствуя раздражение. Это был знакомый трюк, подумал я про себя, тот вид риторической ловкости рук, который стал основным приемом консервативных пандитов повсюду, независимо от вопроса: взять язык, который когда-то использовали обездоленные, чтобы подчеркнуть общественную болезнь, и перевернуть его на свой лад. Проблема больше не в дискриминации цветного населения, говорится в аргументе; это "обратный расизм", когда меньшинства "разыгрывают расовую карту", чтобы получить несправедливое преимущество. Проблема не в сексуальных домогательствах на рабочем месте, а в бесчувственных "феминази", бьющих мужчин по голове своей политкорректностью. Проблема не в банкирах, использующих рынок как свое личное казино, и не в корпорациях, подавляющих заработную плату путем уничтожения профсоюзов и перевода рабочих мест в другие страны. Это ленивые и неуклюжие люди вместе со своими либеральными союзниками в Вашингтоне, которые хотят поживиться за счет настоящих "создателей и исполнителей" экономики.
Такие аргументы не имеют ничего общего с фактами. Они были невосприимчивы к анализу. Они уходили глубже, в область мифов, переопределяя справедливость, присваивая себе статус жертвы, наделяя людей, подобных тем торговцам в Чикаго, самым ценным из даров: убежденностью в невиновности, а также праведным негодованием, которое приходит вместе с ней.
Я часто вспоминаю этот ролик Сантелли, который предвещал многие политические битвы, с которыми я столкнусь во время моего президентства. Ведь в его словах была, по крайней мере, одна побочная правда: Наши требования к правительству изменились за последние два столетия, с тех пор, как основатели создали его. Помимо основных задач по отражению врагов и завоеванию территорий, обеспечению соблюдения прав собственности и охране порядка, которые белые мужчины, владеющие собственностью, считали необходимыми для поддержания порядка, наша ранняя демократия в основном предоставила каждого из нас самим себе. Затем началась кровопролитная война, в ходе которой решалось, распространяются ли права собственности на обращение с чернокожими как со скотом. Начались движения рабочих, фермеров и женщин, которые на собственном опыте убедились в том, что свобода одного человека слишком часто приводит к его собственному порабощению. Наступила депрессия, и люди узнали, что быть предоставленным самому себе может означать нищету и позор.
Именно так Соединенные Штаты и другие развитые демократические страны пришли к созданию современного общественного договора. По мере того, как наше общество становилось все более сложным, все больше и больше функций правительства принимали форму социального страхования, когда каждый из нас вносил свои налоги, чтобы защитить себя коллективно: помощь при стихийных бедствиях, если наш дом был разрушен ураганом; страхование по безработице, если мы потеряли работу; Social Security и Medicare, чтобы уменьшить трудности старости; надежное электро- и телефонное обслуживание для тех, кто живет в сельской местности, где коммунальные компании иначе не смогли бы получить прибыль; государственные школы и университеты, чтобы сделать образование более эгалитарным.