Земля обетованная

Тем не менее, я понимал, что двигать аппарат национальной безопасности Америки в новом направлении было нелегко для любого президента. Если президент Эйзенхауэр — бывший Верховный главнокомандующий союзными войсками и один из архитекторов "Дня Д" — иногда чувствовал себя скованным тем, что он называл "военно-промышленным комплексом", то существовала большая вероятность того, что продвигать реформы будет сложнее для вновь избранного президента-афроамериканца, который никогда не служил в военной форме, выступал против миссии, выполнению которой многие посвятили свою жизнь, хотел ограничить военный бюджет и наверняка проиграл голосование в Пентагоне со значительным отрывом. Чтобы добиться результата сейчас, а не через год или два, мне нужен был кто-то вроде Гейтса, кто знал, как работает здание и где расставлены ловушки; кто-то, кто уже пользовался уважением, которое мне — независимо от моего титула — в некотором роде придется заслужить.
Была еще одна причина, по которой я хотел видеть Гейтса в своей команде, — это необходимость противостоять моим собственным предубеждениям. Образ меня, сложившийся в ходе кампании, — звездноглазого идеалиста, который инстинктивно выступает против военных действий и верит, что любая проблема на международной арене может быть решена путем благоразумного диалога, — никогда не был полностью точным. Да, я верил в дипломатию и считал, что война должна быть крайним средством. Я верил в многостороннее сотрудничество для решения таких проблем, как изменение климата, и считал, что постоянное продвижение демократии, экономического развития и прав человека по всему миру служит нашим долгосрочным интересам национальной безопасности. Те, кто голосовал за меня или работал в моей предвыборной кампании, как правило, разделяли эти убеждения, и именно они, скорее всего, войдут в состав моей администрации.
Но мои взгляды на внешнюю политику — и, более того, мое раннее несогласие с вторжением в Ирак — по крайней мере, в равной степени относятся к "реалистической" школе, подходу, который ценит сдержанность, допускает несовершенство информации и непредвиденные последствия, и умеряет веру в американскую исключительность смирением по поводу нашей способности переделать мир по своему образу и подобию. Я часто удивлял людей, называя Джорджа Буша-старшего в качестве недавнего президента, чьей внешней политикой я восхищался. Буш, вместе с Джеймсом Бейкером, Колином Пауэллом и Брентом Скоукрофтом, ловко управлял окончанием холодной войны и успешным ведением войны в Персидском заливе.
Гейтс достиг совершеннолетия, работая с такими людьми, и в его управлении кампанией в Ираке я увидел достаточно совпадений между нашими взглядами, чтобы почувствовать уверенность в том, что мы сможем работать вместе. Его голос за столом, а также голос таких людей, как Джим Джонс — четырехзвездного генерала в отставке и бывшего главы Европейского командования, которого я наметил в качестве своего первого советника по национальной безопасности — гарантировал, что я услышу широкий спектр мнений, прежде чем принимать важные решения, и что мне придется постоянно проверять даже свои самые глубокие предположения на людях, у которых хватит авторитета и уверенности, чтобы сказать мне, когда я ошибаюсь.
Конечно, все это зависело от базового уровня доверия между мной и Гейтсом. Когда я попросил коллегу связаться с ним по поводу его возможного желания остаться на работе, Гейтс прислал список вопросов. Как долго, по моему мнению, он будет работать? Готов ли я проявить гибкость при сокращении численности войск из Ирака? Как бы я подошел к комплектованию штата и бюджета Министерства обороны?
Когда мы сидели вместе в пожарной части, Гейтс признал, что это не типично для потенциального назначенца кабинета министров — так расспрашивать своего будущего начальника. Он надеется, что я не посчитал это самонадеянным. Я заверил его, что не возражаю, и что его откровенность и ясное мышление — это именно то, что я искал. Мы просмотрели список его вопросов. У меня было несколько своих. Через сорок пять минут мы пожали друг другу руки и разъехались по своим кортежам.
 
"И что?" спросил Аксельрод после моего возвращения.
"Он в деле", — сказал я. "Он мне нравится". Затем я добавила: "Посмотрим, понравлюсь ли я ему в ответ".
Без лишних хлопот остальные части моей команды по национальной безопасности встали на свои места: давний друг и бывший дипломат Сьюзан Райс стала послом США в ООН; Леон Панетта, бывший конгрессмен от Калифорнии и руководитель штаба Клинтона с заслуженной репутацией двухпартийного человека, стал директором ЦРУ; а отставной адмирал Деннис Блэр — директором национальной разведки. Многие из моих ближайших советников во время предвыборной кампании заняли ключевые посты в штабе, в том числе мой сержант по дебатам Том Донилон стал заместителем советника по национальной безопасности, молодые "горячие головы" Денис МакДонаф, Марк Липперт и Бен Родс — помощниками заместителей в СНБ, а Саманта Пауэр заняла пост в СНБ, где особое внимание уделялось предотвращению злодеяний и продвижению прав человека.
Только один оставшийся потенциальный назначенец вызвал хоть какой-то ажиотаж. Я хотел, чтобы моим госсекретарем стала Хиллари Клинтон.
Наблюдатели выдвигали различные теории о причинах, по которым я выбрал Хиллари: что мне нужно было объединить все еще разделенную Демократическую партию, что я беспокоился о том, что она может усомниться во мне со своего места в Сенате, что я был под влиянием книги Дорис Кернс Гудвин "Команда соперников" и сознательно подражал Линкольну, включив в свой кабинет бывшего политического противника.
Но на самом деле все было проще. Я считал, что Хиллари — лучший человек для этой работы. На протяжении всей кампании я был свидетелем ее интеллекта, подготовки и трудовой этики. Независимо от ее отношения ко мне, я доверял ее патриотизму и приверженности долгу. Больше всего я был убежден, что в то время, когда дипломатические отношения во всем мире были либо напряжены, либо страдали от хронического пренебрежения, наличие госсекретаря со звездной силой Хиллари, ее связями и комфортом на мировой арене обеспечит нам дополнительную пропускную способность так, как никто другой.
Поскольку шрамы от предвыборной кампании еще свежи в памяти, не все в моем лагере были убеждены в этом. ("Ты уверен, что тебе нужен госсекретарь, который рекламировал по телевидению, что ты не готов быть главнокомандующим?" — спросил один друг. Мне пришлось напомнить ему, что мой будущий вице-президент говорил то же самое.) Хиллари тоже была настороже, и когда я впервые предложил ей эту работу на встрече в нашем переходном офисе в Чикаго примерно через десять дней после выборов, я получил вежливый отказ. Она устала, сказала она, и с нетерпением ждала возможности войти в более предсказуемый график работы в Сенате. У нее все еще оставался долг за кампанию, который нужно было списать. И еще нужно было подумать о Билле. Его работа в области глобального развития и общественного здравоохранения в Фонде Клинтона принесла реальную пользу всему миру, и мы с Хиллари знали, что необходимость избегать даже видимости конфликтов — особенно в отношении сбора средств — скорее всего, поставит его и фонд в новые условия.
Опасения, которые она высказала, были обоснованными, но я посчитал их преодолимыми. Я попросил ее взять немного времени и все обдумать. В течение следующей недели я попросил Подесту, Рама, Джо Байдена, нескольких наших коллег по Сенату и всех остальных, о ком только мог подумать, связаться с Хиллари и помочь ей донести свою точку зрения. Несмотря на все усилия, при следующем телефонном разговоре поздно вечером она сказала мне, что по-прежнему склонна отказать мне. Я снова настаивал, уверенный, что все оставшиеся сомнения, которые она могла испытывать, имеют отношение не столько к работе, сколько к нашим потенциальным отношениям. Я выяснил ее мнение по Ираку, Северной Корее, распространению ядерного оружия и правам человека. Я спросил ее, как она могла бы оживить работу Госдепартамента. Я заверил ее, что у нее будет постоянный и прямой доступ ко мне, а также возможность выбирать свою собственную команду. "Вы слишком важны для меня, чтобы я мог принять отказ", — сказал я в конце разговора.