Земля обетованная

За тридцать пять лет улица почти не изменилась. Я прошел мимо небольшого синтоистского храма и общественного центра, затем мимо рядов деревянных домов, разделенных иногда трехэтажными бетонными многоквартирными домами. Свой первый баскетбольный мяч — подарок отца, когда мне было десять лет, — я забросил на эту улицу, отбивая мяч по неровному тротуару по пути на площадку и обратно в близлежащую начальную школу. Зуб говорила, что всегда знает, когда я приду домой к ужину, потому что слышит, как этот чертов мяч подпрыгивает с высоты десяти этажей. Я бежал по этой улице в супермаркет, чтобы купить ей сигареты, мотивированный ее обещанием, что на сдачу я смогу купить шоколадку, если вернусь через десять минут. Позже, когда мне было пятнадцать, я шел по этой же улице домой после смены на моей первой работе, забирая мороженое в "Баскин-Роббинс" за углом, и Тоот искренне смеялась, когда я ворчал ей о своей мизерной зарплате.
Другое время. Другая жизнь. Скромная и не имеющая значения для остального мира. Но она дала мне любовь. Когда Тота не станет, не останется никого, кто бы помнил ту жизнь или помнил меня в ней.
Я услышал позади себя топот ног: пресс-пул каким-то образом узнал о моей незапланированной экскурсии и собрался на тротуаре через дорогу, операторы толкались, чтобы подготовить кадры, репортеры с микрофонами неловко смотрели на меня, явно сомневаясь, стоит ли выкрикивать вопрос. Они вели себя прилично, действительно просто выполняли свою работу, и в любом случае я проехал всего четыре квартала. Я помахал прессе рукой и повернулся, чтобы вернуться в гараж. Идти дальше не было смысла, я понял: то, что я искал, уже не было там.
Я уехал с Гавайев и вернулся к работе. Восемь дней спустя, накануне выборов, позвонила Майя и сказала, что Тут умер. Это был мой последний день предвыборной кампании. Вечером мы должны были быть в Северной Каролине, а затем лететь в Вирджинию на наше последнее мероприятие. Перед тем как отправиться на место проведения мероприятия, Экс осторожно спросил меня, не нужна ли мне помощь в написании дополнения к моим обычным предвыборным речам, чтобы кратко упомянуть о смерти моей бабушки. Я поблагодарила его и ответила "нет". Я знала, что хотела сказать.
Ночь была прекрасная, прохладная, с легким дождем. Стоя на открытой сцене, после того как стихла музыка, аплодисменты и скандирования, я несколько минут рассказывал собравшимся о Тоот — как она выросла во времена депрессии и работала на конвейере, пока дедушка был на войне, что она значила для нашей семьи, что она может значить для них.
"Она была одним из тех тихих героев, которые есть по всей Америке", — сказал я. "Они не знамениты. Их имена не пишут в газетах. Но каждый день они тяжело работают. Они заботятся о своих семьях. Они жертвуют ради своих детей и внуков. Они не стремятся к известности — все, что они стараются делать, это просто поступать правильно".
"И в этой толпе много таких тихих героев — матерей и отцов, бабушек и дедушек, которые много работали и жертвовали всей своей жизнью. И удовлетворение они получают от того, что их дети, а может быть, внуки или правнуки живут лучше, чем они".
"Вот что такое Америка. Вот за что мы боремся".
Это был настолько хороший заключительный аргумент для кампании, насколько я чувствовал, что могу дать.
Если вы кандидат, день выборов приносит удивительную тишину. Больше нет митингов и городских собраний. Теле- и радиореклама больше не имеет значения; в выпусках новостей нет ничего существенного. Офисы избирательных кампаний пустеют, сотрудники и волонтеры выходят на улицы, чтобы помочь привлечь внимание избирателей. По всей стране миллионы незнакомых людей заходят за черный занавес, чтобы зарегистрировать свои политические предпочтения и личные инстинкты, поскольку некая таинственная коллективная алхимия определяет судьбу страны и вашу собственную. Осознание этого очевидно, но в то же время глубоко: Теперь это не в ваших руках. Практически все, что вы можете сделать, — это ждать.
 
Плауфф и Экс сходили с ума от беспомощности, часами просиживая за своими BlackBerry в поисках отчетов с мест, слухов, плохой погоды — всего, что можно было принять за точку отсчета. Я выбрал противоположный путь, отдавшись неопределенности, как можно лечь на спину и плыть по волнам. Я начал утро с того, что позвонил в ряд радиопередач, в основном на черных станциях, и напомнил людям о необходимости выйти и проголосовать. Около семи тридцати мы с Мишель проголосовали в начальной школе Beulah Shoesmith, в нескольких кварталах от нашего дома в Гайд-парке, взяв с собой Малию и Сашу и отправив их после этого в школу.
Затем я совершил быструю поездку в Индианаполис, чтобы посетить местный офис и пожать руки избирателям. Позже я играл в баскетбол (суеверие, которое мы с Реджи выработали после того, как сыграли утром в день голосования в Айове, но не сыграли в день праймериз в Нью-Гэмпшире) с братом Мишель, Крейгом, несколькими старыми приятелями и горсткой сыновей моих друзей, которые были достаточно быстрыми и сильными, чтобы заставить нас всех напряженно работать. Это была конкурентная игра, наполненная обычной добродушной перебранкой, хотя я заметил отсутствие жестких фолов. Это было по приказу Крейга, как я узнал позже, поскольку он знал, что его сестра привлечет его к ответственности, если я приду домой с синяком под глазом.
Гиббс, тем временем, отслеживал новости из штатов, где идут бои, сообщая, что явка, похоже, бьет рекорды по всей стране, создавая проблемы в некоторых избирательных участках, когда избиратели ждали четыре или пять часов, чтобы проголосовать. По словам Гиббса, трансляции с мест событий показали людей скорее ликующими, чем расстроенными, с пожилыми людьми в шезлонгах и волонтерами, раздающими угощения, как будто все они были на вечеринке в соседнем квартале.
Остаток дня я провела дома, бесполезно слоняясь без дела, пока Мишель и девочки делали прически. Уединившись в кабинете, я занялся редактированием черновиков своей речи о победе и речи об уступке. Около восьми вечера позвонил Экс и сообщил, что телеканалы назвали Пенсильванию в нашу пользу, и Марвин сказал, что нам пора отправляться в отель в центре города, где мы будем наблюдать за результатами выборов, прежде чем переместиться на общественное собрание в Грант-парк.
За воротами нашего дома количество агентов Секретной службы и машин, казалось, удвоилось за последние несколько часов. Руководитель моей группы, Джефф Гилберт, пожал мне руку и заключил меня в короткие объятия. Для Чикаго в это время года было не по сезону тепло, почти до середины шестидесятых, и пока мы ехали по Лейк-Шор-Драйв, мы с Мишель молчали, глядя в окно на озеро Мичиган и слушая, как девочки возятся на заднем сиденье. Вдруг Малия повернулась ко мне и спросила: "Папа, ты выиграл?".
"Я так думаю, милая".
"И мы должны были пойти на большую вечеринку, чтобы отпраздновать?"
"Именно так. Почему вы спрашиваете?"
"Ну, не похоже, что на вечеринку придет так много людей, потому что на дороге нет машин".
Я рассмеялась, понимая, что моя дочь была права: кроме нашего кортежа, шесть полос в обоих направлениях были абсолютно пусты.
Охрана в отеле тоже изменилась, на лестничных клетках появились вооруженные спецназовцы. Наша семья и самые близкие друзья уже были в номере, все улыбались, дети носились по комнате, и все же атмосфера была странно приглушенной, как будто реальность того, что должно было произойти, еще не уложилась в их сознании. Моя свекровь, в частности, не делала вид, что расслаблена; сквозь шум я заметил, что она сидит на диване, ее глаза прикованы к телевизору, выражение лица — недоверие. Я попытался представить, о чем она думает, ведь она выросла всего в нескольких милях от нас в то время, когда в Чикаго все еще было много кварталов, в которые черные не могли даже безопасно войти; когда офисная работа была недоступна для большинства черных, а ее отец, не имея возможности получить профсоюзную карточку в контролируемых белыми профсоюзах, был вынужден довольствоваться работой бродячего торговца; когда мысль о черном президенте США казалась такой же неправдоподобной, как свинья в полете.