Земля обетованная

Я уже писал в другом месте о своих организаторских годах в Чикаго. Победы были небольшими и преходящими в районах, где я проводил свое время, где в основном проживали чернокожие представители рабочего класса; моя организация была маленьким игроком в попытках справиться с изменениями, которые охватили не только Чикаго, но и города по всей стране — упадок производства, бегство белых, рост обособленного и разобщенного андеркласса, даже когда новый класс знания начал подпитывать джентрификацию в городском ядре.
Но если мое собственное влияние на Чикаго было небольшим, то город изменил ход моей жизни.
Для начала, это заставило меня выйти из собственной головы. Я должен был слушать, а не просто теоретизировать о том, что важно для людей. Мне пришлось просить незнакомых людей присоединиться ко мне и друг к другу в реальных проектах — ремонте парка, удалении асбеста из жилищного проекта или создании программы продленного дня. Я пережил неудачу и научился держать себя в руках, чтобы сплотить тех, кто доверился мне. Я достаточно часто терпел отказы и оскорбления, чтобы перестать их бояться.
Другими словами, я повзрослел — и ко мне вернулось чувство юмора.
Я полюбила мужчин и женщин, с которыми работала: мать-одиночку, живущую в разрушенном квартале, которая каким-то образом устроила всех четверых детей в колледж; ирландского священника, который каждый вечер открывал двери церкви, чтобы у детей был выбор, кроме банды; уволенного сталевара, который вернулся в школу, чтобы стать социальным работником. Их истории о трудностях и скромных победах снова и снова подтверждали для меня основную порядочность людей. На их примере я увидел, какие преобразования происходят, когда граждане привлекают к ответственности своих лидеров и институты, даже в таких незначительных вопросах, как установка знака "Стоп" на оживленном углу или увеличение числа полицейских патрулей. Я заметил, как люди стали стоять немного прямее, увидели себя по-другому, когда узнали, что их голос имеет значение.
Благодаря им я разрешил остававшиеся вопросы о своей расовой принадлежности. Оказалось, что не существует единого способа быть черным; достаточно просто стараться быть хорошим человеком.
Благодаря им я открыла для себя сообщество веры — что это нормально, сомневаться, задавать вопросы и все равно стремиться к чему-то за пределами здесь и сейчас.
И поскольку в церковных подвалах и на крыльцах бунгало я слышал те же самые ценности — честность, трудолюбие, сочувствие, — которые мне вдалбливали мать, бабушка и дедушка, я стал доверять той общей нити, которая существует между людьми.
Иногда я не могу не задаваться вопросом, что было бы, если бы я остался в организации или хотя бы в какой-то ее версии. Как и многие местные герои, которых я встречал на протяжении многих лет, я мог бы создать организацию, способную изменить облик района или части города. Укоренившись глубоко в обществе, я мог бы направить деньги и воображение на то, чтобы изменить не весь мир, а только это одно место или один набор детей, делая работу, которая затронула жизнь соседей и друзей каким-то измеримым и полезным способом.
Но я не остался. Я уехал в Гарвардскую юридическую школу. И вот здесь история становится более туманной в моем сознании, а мои мотивы — открытыми для интерпретации.
Я говорил себе тогда — и люблю говорить до сих пор — что я ушел из организации, потому что видел, что работа, которой я занимался, была слишком медленной, слишком ограниченной, не способной соответствовать потребностям людей, которым я надеялся служить. Местный центр подготовки рабочих мест не мог компенсировать тысячи рабочих мест в сталелитейной промышленности, потерянных из-за закрытия завода. Программа продленного дня не могла компенсировать хронически недофинансированные школы или детей, которых воспитывали бабушки и дедушки, потому что оба родителя отбывали срок. По каждому вопросу, казалось, мы постоянно сталкивались с кем-то — политиком, бюрократом, каким-то далеким генеральным директором, — кто имел возможность улучшить ситуацию, но не сделал этого. А когда мы добивались от них уступок, то чаще всего это было слишком мало и слишком поздно. Нам нужна была власть, чтобы формировать бюджеты и направлять политику, а эта власть находилась в другом месте.
 
Более того, я понял, что всего за два года до моего приезда в Чикаго началось движение за перемены, которое было как социальным, так и политическим — глубокое стремительное течение, которое я не смог полностью оценить, потому что оно не соответствовало моим теориям. Это было движение за избрание Гарольда Вашингтона первым чернокожим мэром города.
Казалось, что она возникла из ниоткуда, как низовая политическая кампания, какую только видела современная политика. Небольшая группа чернокожих активистов и бизнес-лидеров, уставших от хронической предвзятости и несправедливости самого сегрегационного большого города Америки, решила зарегистрировать рекордное число избирателей, а затем призвала коренастого конгрессмена с огромным талантом, но ограниченными амбициями баллотироваться на должность, которая казалась недосягаемой.
Никто не думал, что у него есть шанс; даже Гарольд был настроен скептически. Кампания работала по принципу "из рук в рот", в основном за счет неопытных добровольцев. Но затем это произошло — какая-то форма спонтанного сгорания. Люди, которые никогда не думали о политике, которые даже никогда не голосовали, увлеклись этим делом. Старшеклассники и школьники стали носить синие пуговицы кампании. Коллективное нежелание продолжать мириться с постоянным накоплением несправедливости и оскорблений — все эти фиктивные остановки на дорогах и подержанные учебники; все эти случаи, когда чернокожие проходили мимо полевого дома Паркового округа в Норт-Сайде и замечали, насколько он красивее, чем тот, что находится в их районе; все эти случаи, когда их обходили при продвижении по службе или отказывали в банковских кредитах — собрались как циклон и опрокинули мэрию.
К тому времени, когда я приехал в Чикаго, Гарольд был на полпути своего первого срока. Городской совет, некогда служивший резиновым штампом для старика Дейли, разделился на расовые лагеря, контролирующее большинство белых олдерменов блокировало каждую реформу, которую предлагал Гарольд. Он пытался хитрить и заключать сделки, но они не сдвигались с места. Это было захватывающее телевидение, племенное и сырое, но оно ограничило возможности Гарольда для тех, кто его избрал. Потребовался федеральный суд, перерисовывающий расовую карту олдерменов, чтобы Гарольд наконец получил большинство и вышел из тупика. И прежде чем он смог осуществить многие из обещанных им перемен, он умер от сердечного приступа. Отпрыск старого порядка, Рич Дейли, в конечном итоге вернул себе трон своего отца.
Находясь вдали от центра событий, я наблюдал за развитием этой драмы и пытался усвоить ее уроки. Я видел, как огромная энергия движения не могла быть поддержана без структуры, организации и навыков управления. Я видел, как политическая кампания, основанная на расовом возмещении, независимо от того, насколько она разумна, порождает страх и обратную реакцию и в конечном итоге ограничивает прогресс. А в стремительном распаде коалиции Гарольда после его смерти я увидел опасность полагаться на одного харизматического лидера в осуществлении перемен.
И все же, какой силой он был в течение этих пяти лет. Несмотря на препятствия, при нем Чикаго изменился. Городские службы, от обрезки деревьев до уборки снега и ремонта дорог, стали более равномерно распределяться по районам. В бедных кварталах были построены новые школы. Городские должности больше не зависели только от патронажа, а деловые круги наконец-то начали обращать внимание на отсутствие разнообразия в своих рядах.
Прежде всего, Гарольд давал людям надежду. То, как черные чикагцы говорили о нем в те годы, напоминало то, как определенное поколение белых прогрессистов говорило о Бобби Кеннеди — дело было не столько в том, что он сделал, сколько в том, что он заставил вас почувствовать. Как будто все было возможно. Как будто мир был твоим, чтобы переделать его.