Земля обетованная

Все это способствовало возникновению классического пузыря, сказал Джордж. Пока цены на жилье продолжали расти, все были счастливы: семьи, которые могли внезапно купить дом своей мечты без первоначального взноса; застройщики, которые не могли строить дома достаточно быстро, чтобы удовлетворить всех этих новых клиентов; банки, которые продавали все более сложные финансовые инструменты с большой прибылью; хедж-фонды и инвестиционные банки, которые делали все большие и большие ставки на эти финансовые инструменты с помощью заемных средств; не говоря уже о розничных продавцах мебели, производителях ковров, профсоюзах и рекламных отделах газет, у всех из которых были все стимулы для продолжения вечеринки.
Но поскольку рынок подпирало так много неквалифицированных покупателей, Джордж был убежден, что вечеринка рано или поздно закончится. То, что я наблюдал в Чикаго, было лишь толчком, сказал он мне. Когда произойдет землетрясение, последствия будут гораздо сильнее в таких местах, как Флорида, Аризона и Невада, где субстандартное кредитование было наиболее активным. Как только большое количество домовладельцев начнет объявлять дефолт, инвесторы поймут, что многие ипотечные ценные бумаги в конце концов не были такими уж ценными. Скорее всего, они бросятся бежать, сбрасывая ценные бумаги так быстро, как только смогут. Банки, которые держали эти ценные бумаги, стали бы уязвимы для атак, и, вероятно, сократили бы кредитование для покрытия убытков или поддержания требований к капиталу, что затруднило бы получение ипотечного кредита даже для квалифицированных семей, что, в свою очередь, привело бы к еще большему снижению рынка жилья.
Это будет замкнутый круг, который, скорее всего, вызовет панику на рынке, а из-за огромного количества вовлеченных денег результатом может стать экономический кризис, подобного которому мы не видели за всю нашу жизнь.
Я слушал все это с растущим недоверием. Джордж не был склонен к преувеличениям, особенно когда дело касалось денег. Он рассказал мне, что сам занял крупную "короткую" позицию, по сути, поставив на то, что цена ипотечных ценных бумаг в будущем сильно упадет. Я спросил его, почему, если риск полномасштабного кризиса так высок, никто — ни Федеральная резервная система, ни банковские регуляторы, ни финансовая пресса — похоже, не говорит об этом.
Джордж пожал плечами. "Ты мне скажи".
Когда я вернулся в свой офис в Сенате, я попросил некоторых из своих сотрудников связаться со своими коллегами из банковского комитета, чтобы узнать, не видит ли кто-нибудь опасности в резком росте рынка субстандартных ипотечных кредитов. Отчеты были получены отрицательные: Председатель Федеральной резервной системы указал, что рынок жилья немного перегрет и должен в конечном итоге скорректироваться, но, учитывая исторические тенденции, он не видит серьезной угрозы для финансовой системы или экономики в целом. Учитывая все остальные проблемы, включая начало промежуточных кампаний, предупреждение Джорджа вылетело у меня из головы. На самом деле, когда я увидел его через несколько месяцев, в начале 2007 года, финансовый рынок и рынок жилья продолжали смягчаться, но это не казалось чем-то серьезным. Джордж рассказал мне, что он был вынужден отказаться от своей "короткой" позиции, понеся большие потери.
"У меня просто не хватает денег, чтобы продолжать пари", — сказал он достаточно спокойно, добавив: "Видимо, я недооценил, насколько люди готовы поддерживать шараду".
Я не стал спрашивать Джорджа, сколько денег он потерял, и мы перешли к другим темам. В тот день мы расстались, не зная, что шарада продлится недолго — или что ее ужасные последствия всего полтора года спустя сыграют решающую роль в избрании меня президентом.
"СЕНАТОР ОБАМА. Это Хэнк Полсон".
Это было через полторы недели после Республиканского национального съезда, за одиннадцать дней до моих первых запланированных дебатов с Джоном Маккейном. Было понятно, почему министр финансов США попросил об этом звонке.
 
Финансовая система потерпела крах, увлекая за собой американскую экономику.
Хотя Ирак был самым главным вопросом в начале нашей кампании, я всегда делал необходимость более прогрессивной экономической политики центральной частью моих аргументов в пользу перемен. Как мне казалось, сочетание глобализации и революционных новых технологий коренным образом изменило американскую экономику по меньшей мере за два десятилетия. Американские производители перенесли производство за границу, пользуясь преимуществами дешевой рабочей силы и отправляя обратно дешевые товары для продажи в крупных розничных магазинах, против которых малый бизнес не мог и надеяться конкурировать. Совсем недавно Интернет уничтожил целые категории офисной работы, а в некоторых случаях и целые отрасли.
В этой новой, победившей всех экономике те, кто контролирует капитал или обладает специализированными, востребованными навыками — будь то технологические предприниматели, менеджеры хедж-фондов, ЛеБрон Джеймс или Джерри Сайнфелд — могли использовать свои активы, выходить на глобальный рынок и накапливать больше богатства, чем любая другая группа в истории человечества. Но для простых рабочих мобильность капитала и автоматизация означали постоянно ослабевающую позицию в переговорах. Производственные города потеряли свою жизненную силу. Низкая инфляция и дешевые телевизоры с плоским экраном не могли компенсировать увольнения, сокращение рабочего дня и временную работу, стагнацию заработной платы и сокращение льгот, особенно когда расходы на здравоохранение и образование (два сектора, менее подверженные автоматизации, позволяющей снизить издержки) продолжали расти.
Неравенство также имеет свойство усугубляться. Даже американцы из среднего класса все чаще оказывались за пределами районов с лучшими школами или городов с лучшими перспективами трудоустройства. Они не могли позволить себе дополнительные услуги — курсы подготовки к экзаменам, компьютерные лагеря, бесценные, но неоплачиваемые стажировки, — которые более обеспеченные родители обычно предоставляли своим детям. К 2007 году американская экономика не только порождала большее неравенство, чем почти все другие богатые страны, но и обеспечивала меньшую восходящую мобильность.
Я считал, что эти результаты не были неизбежными, а скорее были результатом политического выбора, начиная с Рональда Рейгана. Под знаменем экономической свободы — "общества собственности", как выразился президент Буш, — американцев кормили постоянным снижением налогов для богатых, а законы о коллективных переговорах не соблюдались. Предпринимались попытки приватизировать или сократить систему социальной защиты, а федеральный бюджет постоянно недоинвестировал во все сферы — от воспитания детей младшего возраста до инфраструктуры. Все это еще больше усиливало неравенство, оставляя семьи плохо подготовленными к преодолению даже незначительных экономических потрясений.
Я вел кампанию, чтобы подтолкнуть страну в противоположном направлении. Я не думал, что Америка может свернуть автоматизацию или разорвать глобальную цепочку поставок (хотя я считал, что мы можем договориться о более жестких положениях о труде и охране окружающей среды в наших торговых соглашениях). Но я был уверен, что мы можем адаптировать наши законы и институты, как мы это делали в прошлом, чтобы убедиться, что люди, желающие работать, могут получить справедливую долю. На каждой остановке, которую я делал, в каждом городе и маленьком поселке, мое послание было одинаковым. Я обещал повысить налоги на американцев с высокими доходами, чтобы оплатить жизненно важные инвестиции в образование, исследования и инфраструктуру. Я обещал укрепить профсоюзы и повысить минимальную заработную плату, а также обеспечить всеобщее здравоохранение и сделать колледж более доступным.