Земля обетованная

И все же, по крайней мере, по мнению некоторых комментаторов, Мишель была… другой, не подходящей для первой леди. Она казалась "сердитой", говорили они. В одном из выпусков Fox News ее назвали "мамой ребенка Обамы". Это были не только консервативные СМИ. Колумнист New York Times Морин Дауд написала колонку, в которой предположила, что когда Мишель в своих выступлениях рисует дразнящий портрет меня как незадачливого отца, который оставляет хлеб черстветь на кухне и оставляет грязное белье валяться повсюду (неизменно получая благодарный смех от своей аудитории), она не очеловечивает меня, а скорее "выхолащивает", что снижает мои шансы быть избранным.
Подобные комментарии были нечастыми, и некоторые из наших сотрудников считали их наравне с обычной мерзостью кампаний. Но Мишель воспринимала все не так. Она понимала, что наряду со смирительной рубашкой, в которой должны были находиться жены политиков (обожаемая и послушная помощница, очаровательная, но не слишком своевольная; та самая смирительная рубашка, которую Хиллари однажды отвергла, за что впоследствии дорого заплатила), существовал дополнительный набор стереотипов, применяемых к черным женщинам, знакомые тропы, которые черные девочки неуклонно впитывали, как токсины, с того самого дня, когда они впервые увидели белокурую куклу Барби или налили сироп тети Джемаймы на свои блинчики. Что они не соответствуют предписанным стандартам женственности, что их задницы слишком большие, а волосы слишком ворсистые, что они слишком громкие, вспыльчивые или резкие по отношению к своим мужчинам — что они не просто "выхолащивают", а являются мужеподобными.
Мишель справлялась с этим психическим бременем всю свою жизнь, в основном благодаря тому, что тщательно следила за своей внешностью, контролировала себя и свое окружение и тщательно готовилась ко всему, даже если ее отказывались заставить стать кем-то, кем она не была. То, что она вышла из этого состояния целой, с таким изяществом и достоинством, как и многие чернокожие женщины, преуспевшие перед лицом стольких негативных посланий, просто поразительно.
Конечно, такова природа президентских кампаний, что контроль иногда ослабевает. Для Мишель это произошло прямо перед праймериз в Висконсине, когда во время речи, в которой она рассказывала о том, что была потрясена тем, как много людей были воодушевлены нашей кампанией, она сказала: "Впервые за всю мою взрослую жизнь я действительно горжусь своей страной… потому что я думаю, что люди жаждут перемен".
Это был хрестоматийный ляп — несколько вырванных из контекста слов, которые затем могли быть нарезаны, вырезаны и использованы консервативными СМИ — искаженная версия того, что она уже много раз говорила в своих выступлениях о том, что гордится направлением, в котором движется наша страна, многообещающим всплеском политического участия. Моя команда и я в значительной степени заслуживали вины; мы отправили Мишель в дорогу без спичрайтеров, подготовительных сессий и брифингов, которые у меня всегда были, инфраструктуры, которая позволяла мне быть организованным и начеку. Это было все равно, что послать гражданское лицо на боевые стрельбы без бронежилета.
Неважно. Репортеры набросились на него, рассуждая о том, насколько комментарии Мишель могут повредить кампании и как много они раскрывают об истинных чувствах Обамы. Я понимал, что это часть более широкой и уродливой повестки дня, медленно накапливающийся, намеренно негативный портрет нас, построенный на стереотипах, подогреваемый страхом и призванный подпитывать общую нервозность от мысли о том, что чернокожий человек принимает самые важные решения в стране вместе со своей черной семьей в Белом доме. Но меня меньше волновало то, что все это означало для кампании, чем то, как больно мне было видеть, насколько это ранило Мишель; как это заставило мою сильную, умную и красивую жену сомневаться в себе. После промаха в Висконсине она напомнила мне, что у нее никогда не было желания быть в центре внимания, и сказала, что если ее присутствие на предвыборной тропе больше вредит, чем помогает, то она скорее останется дома. Я заверил ее, что кампания обеспечит ей лучшую поддержку, настаивая на том, что она гораздо более убедительная фигура для избирателей, чем я когда-либо буду. Но ничто из того, что я сказал, не помогло ей почувствовать себя лучше.
 
Во время всех этих эмоциональных взлетов и падений наша кампания продолжала расти. К тому времени, когда мы вступили в Супервторник, масштабы нашей организации выросли, скромный стартап превратился в более надежную и лучше финансируемую операцию. Гостиничные номера, в которых мы останавливались, были немного просторнее, наши путешествия — более плавными. Начав летать коммерческими рейсами, мы впоследствии пережили немало злоключений на дешевых чартерных рейсах. Один пилот не раз и не два высаживал нас не в том городе. Другой пытался запустить аккумулятор самолета с помощью удлинителя, подключенного к стандартной розетке в зале ожидания аэропорта. (Я был благодарен, когда эксперимент провалился, хотя это означало, что мы потом два часа ждали, пока нам привезут аккумулятор из соседнего города на бортовом грузовике). С большим бюджетом мы смогли арендовать собственный самолет со стюардессой, питанием и откидными креслами.
Но новый рост принес с собой правила, протоколы, процессы и иерархию. Наш штат вырос до более чем тысячи человек по всей стране, и, хотя члены руководящей команды делали все возможное, чтобы сохранить неформальную, нескладную культуру кампании, прошли те времена, когда я мог утверждать, что знаю большинство людей, которые работали на меня. В отсутствие такого знакомства все меньше и меньше людей, которых я встречал в течение дня, обращались ко мне "Барак". Теперь я был "сэр" или "сенатор". Когда я входил в комнату, сотрудники часто вставали со своих мест, чтобы перейти в другое место, полагая, что я не хочу, чтобы меня беспокоили. Если я настаивал, чтобы они оставались, они застенчиво улыбались и говорили только тихим шепотом.
Это заставляло меня чувствовать себя старым и все более одиноким.
Как ни странно, толпы на наших митингах тоже. Они разрастались до пятнадцати, двадцати или даже тридцати тысяч человек на остановке, люди, одетые в красно-бело-синий логотип кампании Обамы на футболках, шляпах и комбинезонах, часами ждали, чтобы попасть на любую арену, которую мы находили. Наша команда разработала что-то вроде предматчевого ритуала. Реджи, Марвин, Гиббс и я выпрыгивали из машины у служебного входа или погрузочной площадки, а затем следовали за нашей передовой группой по коридорам и черным ходам. Обычно я встречался с местными организаторами; фотографировался с сотней или около того ключевых волонтеров и сторонников, полных объятий, поцелуев и небольших просьб; подписывал книги, журналы, бейсбольные мячи, объявления о рождении, военкоматы и почти все остальное. Затем было интервью с репортером или двумя репортерами; быстрый обед в комнате, где хранились запасы чая со льдом в бутылках, смеси, протеиновые батончики и любые другие предметы, о которых я когда-либо упоминал, как бы случайно, в количестве, достаточном для бомбоубежища выживальщика; затем перерыв в туалете, где Марвин или Реджи давали мне гель, чтобы намазать лоб и нос, чтобы моя кожа не блестела на телевидении, хотя один из наших видеографов настаивал, что это канцероген.
Я слышал, как гул толпы становился все громче, когда я проходил под трибунами или трибунами к сцене. Звукооператор давал команду на объявление ("Голос Бога", как я узнал, так это называлось), я тихо слушал за кулисами, пока местный житель представлял меня, а затем звучали слова "следующий президент Соединенных Штатов", оглушительный рев, звуки песни U2 "City of Blinding Lights" и, после быстрого удара кулаком или "Go get 'em, boss", я проходил через занавес и поднимался на сцену.