Земля обетованная

"Позвольте мне сказать вам, — начал он, — там происходят сумасшедшие вещи. Люди говорят, что некоторые вещи не происходят, но кто может сказать? Кто может сказать?"
"Проповедуйте сейчас, преподобный", — крикнул кто-то из зала.
"Знаете, недавно я был у врача, и он сказал, что уровень холестерина у меня немного повышен. Но потом он объяснил мне, что есть два вида холестерина. Есть плохой холестерин, а есть хороший холестерин. Хороший холестерин — это нормально. И это заставило меня задуматься о том, что существует множество подобных вещей. Когда мы начинали движение, многие считали нас сумасшедшими. Не так ли, К.Т.?". Преподобный Лоури кивнул в сторону преподобного Вивиана, который сидел на сцене. "Что есть еще один сумасшедший негр… и он скажет вам, что все в движении были немного сумасшедшими…".
Толпа искренне смеялась.
"Но, как и холестерин, — продолжал он, — есть хорошие и плохие сумасшедшие, видите? Гарриет Табман с Подземной железной дорогой, она была настолько сумасшедшей, насколько это вообще возможно! А Павел, когда он проповедовал Агриппе, Агриппа сказал: "Павел, ты сумасшедший"… но это было хорошее сумасшествие".
Толпа начала хлопать и аплодировать, когда преподобный Лоури принес его домой.
"И я говорю вам сегодня, что нам нужно больше людей в этой стране, которые являются хорошими сумасшедшими….Вы не можете сказать, что произойдет, когда вы получите людей с хорошими сумасшедшими… идущих на избирательные участки голосовать!".
Прихожане поднялись на ноги, пасторы, сидевшие рядом со мной на сцене, смеялись и хлопали меня по спине; и к тому времени, когда я поднялся, чтобы выступить, взяв за основу слова, предложенные мне доктором Моссом, — о наследии поколения Моисея и о том, как оно сделало мою жизнь возможной, об ответственности поколения Иисуса Навина за следующие шаги, необходимые для справедливости в этой стране и во всем мире, не только для черных, но и для всех тех, кто был лишен собственности, — церковь была в режиме полного возрождения.
На улице, после окончания службы, я увидел еще одного коллегу доктора Кинга, преподобного Фреда Шаттлсворта, легендарного и бесстрашного борца за свободу, пережившего бомбардировку его дома Кланом, избиение его белой толпой дубинками, цепями и кастетами, а также ножевое ранение его жены, когда они пытались записать двух своих дочерей в ранее полностью белую бирмингемскую школу. Недавно его лечили от опухоли мозга, и он стал слабым, но он пригласил меня к своему инвалидному креслу, чтобы поговорить, а когда собрались участники марша, я предложил подтолкнуть его через мост.
"Мне это очень нравится", — сказал преподобный Шаттлсворт.
И вот мы шли, утреннее небо было восхитительно голубым, переходя по мосту через грязную коричневую реку, голоса спорадически поднимались в песнях и молитвах. С каждым шагом я представлял, что чувствовали эти теперь уже пожилые мужчины и женщины сорок с лишним лет назад, их молодые сердца бешено бились, когда они противостояли фаланге вооруженных людей на лошадях. Я вспомнил, насколько незначительным было мое бремя по сравнению с ними. Тот факт, что они все еще участвовали в борьбе и, несмотря на неудачи и горе, не поддались горечи, показал мне, что у меня нет причин для усталости. Я вновь почувствовал убежденность в том, что нахожусь там, где должен быть, и делаю то, что необходимо, что преподобный Лауэри, возможно, прав, говоря, что в воздухе витает какое-то "хорошее безумие".
ДЕСЯТЬ МЕСЯЦЕВ спустя, когда кампания переместилась в Южную Каролину во вторую и третью недели января, я знал, что наша вера снова подвергнется испытанию. Нам очень нужна была победа. На бумаге штат выглядел для нас неплохо: Афроамериканцы составляли большой процент избирателей Демократических первичных выборов, и у нас было отличное сочетание политиков-ветеранов и молодых активистов, как белых, так и черных, в нашем углу. Но опросы показывали, что наша поддержка среди белых избирателей отстает, и мы не знали, придут ли афроамериканские избиратели в нужном нам количестве. Мы надеялись, что к Супервторнику мы подойдем с победой, которая не будет разделена строго по расовому признаку. Но если усилия в Айове продемонстрировали возможности более идеалистического типа политики, то кампания в Южной Каролине закончилась совершенно иначе. Она стала дракой, упражнением в политике старого стиля, на фоне пейзажа, отягощенного воспоминаниями о горькой, кровавой расовой истории.
 
Отчасти это было результатом напряженной гонки, растущего беспокойства и, похоже, ощущения в лагере Клинтон, что негативная кампания работает в их пользу. Их атаки в эфире и через суррогатов приобрели более резкий тон. Поскольку избиратели по всей стране уделяли все больше внимания, все мы осознавали ставки. Наши единственные дебаты на той неделе превратились в абсолютную схватку между мной и Хиллари, а Джон Эдвардс (чья кампания была на последнем издыхании и который вскоре выбыл из борьбы) стал зрителем, пока мы с Хиллари бились друг с другом, как гладиаторы на ринге.
После этого Хиллари покинула штат, чтобы провести кампанию в другом месте, но интенсивность кампании почти не снизилась, и теперь агитация на их стороне осталась за вздорным, энергичным и вездесущим Уильямом Джефферсоном Клинтоном.
Я сочувствовал тому положению, в котором оказался Билл: Не только его жена находилась под постоянным вниманием и нападками, но и мое обещание изменить Вашингтон и преодолеть партийный тупик должно было казаться вызовом его собственному наследию. Несомненно, я укрепил это мнение, когда в интервью в Неваде сказал, что, хотя я восхищаюсь Биллом Клинтоном, я не думаю, что он изменил политику так, как это сделал Рональд Рейган в 1980-х годах, когда ему удалось изменить отношение американского народа к правительству в пользу консервативных принципов. После всего обструкционизма и ярости, с которыми Клинтону приходилось сталкиваться на протяжении всего своего президентства, я вряд ли могу винить его в желании сбить спесь с дерзкого молодого новичка.
Клинтон явно наслаждался возвращением на арену. Фигура больше, чем жизнь, он ездил по штату, предлагая проницательные наблюдения и излучая народное обаяние. Его нападки на меня по большей части не выходили за рамки, те же самые пункты, которые я бы сделал на его месте — что мне не хватает опыта и что если бы мне удалось выиграть президентский пост, республиканцы в Конгрессе съели бы меня на обед.
Помимо этого, однако, существовала политика расы, которой Клинтон ловко управлял в прошлом, но которая оказалась сложнее в борьбе с надежным чернокожим кандидатом. Когда перед праймериз в Нью-Гэмпшире он предположил, что некоторые мои позиции по войне в Ираке были "сказкой", нашлись чернокожие, которые восприняли это как предположение о том, что сама идея моего президентства была сказкой, что заставило конгрессмена Джима Клайберна, представителя большинства — самого влиятельного чернокожего чиновника Южной Каролины и человека, который до этого момента сохранял осторожный нейтралитет, публично упрекнуть его. Когда Клинтон сказала белой аудитории, что Хиллари "понимает вас" так, как не понимают ее оппоненты, Гиббс — сам сын Юга — услышал отголоски республиканского стратега Ли Этуотера и политики "собачьих свистков" и без колебаний направил некоторых наших сторонников, чтобы сказать это.
Оглядываясь назад, я не уверен, что все это было справедливо; Билл Клинтон, конечно, так не думал. Но в Южной Каролине было трудно отличить правду от чувств. По всему штату меня встречали с большой теплотой и гостеприимством как черные, так и белые. В таких городах, как Чарльстон, я почувствовал себя на так называемом Новом Юге — космополитичном, разнообразном и бурлящем коммерцией. Более того, как человеку, который сделал Чикаго своим домом, мне вряд ли нужно было напоминать, что расовое разделение не является уникальным для Юга.