Земля обетованная

Экономические проблемы Греции не были новыми. На протяжении десятилетий страна страдала от низкой производительности труда, раздутого и неэффективного государственного сектора, массового уклонения от уплаты налогов и непосильных пенсионных обязательств. Несмотря на это, на протяжении 2000-х годов международные рынки капитала с удовольствием финансировали постоянно растущий дефицит Греции, точно так же, как они с удовольствием финансировали кучу субстандартных ипотечных кредитов в США. После кризиса на Уолл-стрит настроение стало менее благодушным. Когда новое правительство Греции объявило, что дефицит бюджета страны значительно превысил предыдущие оценки, акции европейских банков упали, а международные кредиторы отказались давать Греции больше денег. Страна внезапно оказалась на грани дефолта.
Обычно перспектива того, что небольшая страна не сможет вовремя оплатить свои счета, имеет ограниченный эффект за пределами ее границ. ВВП Греции примерно равен ВВП Мэриленда, и другие страны, столкнувшиеся с подобными проблемами, как правило, смогли договориться с кредиторами и МВФ, что позволило им реструктурировать свой долг, сохранить свою международную кредитоспособность и в конечном итоге встать на ноги.
Но в 2010 году экономические условия не были нормальными. Привязанность Греции к и без того шаткой Европе делала ее проблемы с суверенным долгом эквивалентом зажженной динамитной шашки, брошенной на завод по производству боеприпасов. Поскольку Греция была членом общего рынка Европейского союза, где компании и люди работали, путешествовали и торговали в соответствии с единым набором правил и без учета национальных границ, экономические проблемы Греции легко мигрировали. Банки других стран ЕС были одними из крупнейших кредиторов Греции. Греция также была одной из шестнадцати стран, принявших евро, что означало отсутствие собственной валюты для девальвации или независимых монетарных средств, которые она могла бы использовать. Без немедленного и масштабного пакета мер по спасению от своих коллег по еврозоне у Греции может не остаться другого выхода, кроме как выйти из валютного договора — беспрецедентный шаг с неопределенными экономическими последствиями. Опасения рынка по поводу Греции уже вызвали резкий скачок ставок, которые банки взимали с Ирландии, Португалии, Италии и Испании для покрытия их суверенного долга. Тим опасался, что фактический дефолт Греции и/или выход из еврозоны может привести к тому, что неспокойные рынки капитала фактически полностью прекратят кредитование этих крупных стран, что приведет к такому же или даже худшему шоку для финансовой системы, чем тот, через который мы только что прошли.
"Мне кажется, — спросил я после того, как Тим закончил излагать различные ужасающие сценарии, — или у нас проблемы с передышкой?"
И вот, ни с того ни с сего, стабилизация Греции вдруг стала одним из наших главных экономических и внешнеполитических приоритетов. На личных встречах и по телефону той весной мы с Тимом настойчиво добивались от Европейского центрального банка и МВФ выработки пакета мер по спасению, достаточно надежного, чтобы успокоить рынки и позволить Греции покрыть свои долговые выплаты, одновременно помогая новому правительству разработать реалистичный план по сокращению структурного дефицита и восстановлению роста страны. Для защиты от возможных последствий заражения для остальной Европы мы также рекомендовали европейцам создать надежный "брандмауэр" — по сути, совместный кредитный фонд с достаточным весом, чтобы дать рынкам капитала уверенность в том, что в чрезвычайной ситуации еврозона будет стоять за долги своих членов.
И снова у наших европейских коллег были другие идеи. По мнению немцев, голландцев и многих других членов еврозоны, греки сами накликали на себя беду своим никудышным управлением и расточительностью. Хотя Меркель заверила меня, что "мы не будем поступать как Леман", допустив дефолт Греции, и она, и ее министр финансов Вольфганг Шойбле, придерживающийся политики жесткой экономии, похоже, решили обусловить любую помощь адекватным наказанием, несмотря на наши предупреждения о том, что слишком сильное давление на и без того потрепанную греческую экономику будет контрпродуктивным. Желание применить немного ветхозаветной справедливости и предотвратить моральный риск отразилось в первоначальном предложении Европы: кредит в размере до 25 миллиардов евро, едва достаточный для покрытия греческого долга за пару месяцев, при условии, что новое правительство проведет глубокое сокращение пенсий для работников, резкое повышение налогов и замораживание зарплат в государственном секторе. Не желая совершать политическое самоубийство, греческое правительство ответило "спасибо, но не благодарю", особенно после того, как избиратели страны отреагировали на сообщения о европейском предложении массовыми беспорядками и забастовками.
 
Ранний проект Европы по созданию аварийного брандмауэра был не намного лучше. Первоначальная сумма, предложенная властями еврозоны для капитализации кредитного фонда — 50 миллиардов евро — была крайне недостаточной. На встрече со своими коллегами-министрами финансов Тиму пришлось объяснять, что для обеспечения эффективности фонд должен быть как минимум в десять раз больше. Чиновники Еврозоны также настаивали на том, что для получения доступа к фонду держатели облигаций страны-члена должны будут пройти обязательную "стрижку" — другими словами, принять определенный процент убытков от того, что им причитается. Эти настроения были вполне понятны; в конце концов, проценты, взимаемые кредиторами за кредит, должны были учитывать риск того, что заемщик может объявить дефолт. Но с практической точки зрения любое требование "стрижки" привело бы к тому, что частный капитал стал бы гораздо менее охотно давать деньги в долг таким обремененным долгами странам, как Ирландия и Италия, и тем самым была бы нарушена вся цель "брандмауэра".
Для меня все это было похоже на дублированный телевизионный повтор дебатов, которые мы проводили дома после кризиса на Уолл-стрит. И хотя мне было совершенно ясно, что нужно делать европейским лидерам, таким как Меркель и Саркози, я сочувствовал тому, в каком политическом переплете они оказались. В конце концов, мне было чертовски трудно убедить американских избирателей в том, что имеет смысл тратить миллиарды долларов налогоплательщиков на спасение банков и помощь незнакомым людям избежать лишения права выкупа или потери работы в нашей собственной стране. Меркель и Саркози, с другой стороны, просили убедить своих избирателей в том, что имеет смысл выручать кучку иностранцев.
Тогда я понял, что греческий долговой кризис был в равной степени геополитической проблемой, как и проблемой глобальных финансов, которая обнажила неразрешенные противоречия, лежащие в основе десятилетнего марша Европы к большей интеграции. В те головокружительные дни после падения Берлинской стены и в последующие годы методичной реструктуризации грандиозная архитектура этого проекта — общий рынок, евро, Европейский парламент и брюссельская бюрократия, наделенная полномочиями определять политику по широкому кругу вопросов регулирования — выражала оптимизм в отношении возможностей действительно единого континента, очищенного от ядовитого национализма, который подстегивал столетия кровавых конфликтов. В значительной степени эксперимент удался: В обмен на отказ от некоторых элементов своего суверенитета страны-члены Европейского союза наслаждались миром и всеобщим процветанием, возможно, не сравнимым ни с одним собранием людей в истории человечества.
Но национальная идентичность — различия в языке, культуре, истории и уровне экономического развития — это упрямая вещь. И по мере усугубления экономического кризиса все те различия, которые в хорошие времена были прикрыты бумагой, стали выходить на первый план. Насколько граждане более богатых и эффективных европейских стран готовы взять на себя обязательства соседней страны или видеть, как их налоги перераспределяются в пользу тех, кто находится за пределами их границ? Примут ли граждане стран, находящихся в экономическом кризисе, жертвы, навязанные им далекими чиновниками, с которыми они не чувствуют родства и над которыми у них практически нет власти? По мере того, как разгорались дебаты о Греции, публичные дискуссии в некоторых из стран-членов ЕС, таких как Германия, Франция и Нидерланды, иногда выходили за рамки неодобрения политики греческого правительства и переходили в более широкое обвинение греческого народа — как он небрежно относится к работе или как он терпим к коррупции и считает основные обязанности, такие как уплата налогов, просто необязательными. Или, как я услышал, как один чиновник Евросоюза неопределенного происхождения говорил другому, пока я мыл руки в туалете на саммите G8: