Земля обетованная

Шанхай — наша первая остановка в Китае — показался нам Сингапуром на стероидах. Визуально он соответствовал ожиданиям: разросшийся современный мегаполис с двадцатью миллионами какофоничных душ, каждый дюйм которого кипит торговлей, движением, строительными кранами. Огромные корабли и баржи, груженные товарами для мировых рынков, скользили вверх и вниз по Хуанпу. Толпы людей прогуливались по широкой речной аллее, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться футуристическими небоскребами, которые тянулись во всех направлениях и ночью были такими же яркими, как Лас-Вегас Стрип. В богато украшенном банкетном зале мэр города — новичок в коммунистической партии, который своим сшитым на заказ костюмом и бойкой изысканностью почему-то напомнил мне Дина Мартина — сделал все возможное для обеда нашей делегации с китайскими и американскими бизнес-лидерами, с редкими деликатесами и винными парами, которые могли бы подойти для свадьбы высшего класса в отеле Ritz. Реджи Лав, мой постоянный помощник, был больше всего впечатлен официантами, состоящими из потрясающих молодых женщин в струящихся белых платьях, стройных и высоких, как модели на подиуме.
"Кто бы мог подумать, что коммунисты так выглядят", — сказал он, покачав головой.
Противоречие между официальной идеологией Китая и столь явным проявлением богатства не было затронуто, когда в тот же день я встретился с несколькими сотнями студентов колледжа на городской ратуше. Китайские власти, опасаясь моего обычного незаписанного формата, отобрали участников из самых элитных университетов Шанхая, и хотя они были вежливы и полны энтузиазма, в их вопросах было мало того прощупывающего, непочтительного качества, которое я привык слышать от молодежи в других странах. ("Так какие меры вы предпримете для углубления тесных отношений между городами США и Китая?" был примерно таким же жестким.) Я не мог решить, были ли партийные чиновники предварительно проверили все вопросы, или студенты просто знали, что лучше не говорить ничего, что может привести их в горячую воду.
Пожав руки и пообщавшись с некоторыми из студентов по окончании программы, я пришел к выводу, что по крайней мере часть их искреннего патриотизма не была просто показухой. Они были слишком молоды, чтобы пережить ужасы Культурной революции или стать свидетелями разгона на площади Тяньаньмэнь; эту историю не преподавали в школе, и я сомневаюсь, что их родители говорили об этом. Если некоторые из студентов и возмущались тем, что правительство блокирует их доступ к веб-сайтам, они, скорее всего, ощущали всю тяжесть китайского репрессивного аппарата в основном как абстракцию, столь же далекую от их личного опыта, как американская система уголовного правосудия для белых детей из среднего класса, живущих в пригороде, у себя дома. На протяжении всей их жизни китайская система поднимала их и их семьи по восходящей траектории, в то время как западные демократии, по крайней мере, на расстоянии, казались застрявшими в нейтральном положении, полными гражданского раздора и экономической неэффективности.
Заманчиво было думать, что отношение этих студентов со временем изменится, либо потому, что замедление темпов роста Китая перечеркнет их материальные ожидания, либо потому, что, достигнув определенной степени экономической безопасности, они начнут хотеть тех вещей, которые ВВП не может измерить. Но это вряд ли было гарантировано. На самом деле, экономический успех Китая сделал его авторитарный капитализм правдоподобной альтернативой либерализму западного образца в сознании молодых людей не только в Шанхае, но и во всем развивающемся мире. То, какое из этих видений они в конечном итоге примут, поможет определить геополитику следующего столетия; и я покинул городскую ратушу, прекрасно понимая, что победа над этим новым поколением зависит от моей способности показать, что демократическая, основанная на правах человека, плюралистическая система Америки все еще может обеспечить обещание лучшей жизни.
 
Пекин был не таким ярким, как Шанхай, хотя, выезжая из аэропорта, мы проехали двадцать миль подряд мимо недавно построенных высоток, как будто за ночь возвели десять Манхэттенов. Деловые кварталы и жилые районы уступили место правительственным зданиям и внушительным памятникам, как только мы достигли центра города. Как обычно, моя встреча с президентом Ху Цзиньтао была сонной: Независимо от темы, он любил читать из толстых стопок подготовленных замечаний, время от времени делая паузы для перевода на английский язык, который, казалось, был подготовлен заранее и почему-то всегда длился дольше, чем его первоначальное заявление. Когда наступала моя очередь говорить, он перебирал свои бумаги в поисках ответа, который приготовили для него помощники. Попытки разбавить монотонность личными анекдотами или случайной шуткой ("Назовите мне имя вашего подрядчика", — сказал я ему, узнав, что массивный, увенчанный колоннами Большой зал народа был построен менее чем за год) обычно приводили к пустому взгляду, и я не раз испытывал искушение предложить, чтобы мы сэкономили друг другу время, просто обменявшись бумагами и прочитав их на досуге.
Тем не менее, встреча с Ху дала мне возможность четко обозначить приоритеты США: управление экономическим кризисом и ядерной программой Северной Кореи; необходимость мирного урегулирования морских споров в Южно-Китайском море; обращение с китайскими диссидентами; и наши усилия по введению новых санкций против Ирана. По последнему пункту я обратился к китайскому самолюбию, предупредив, что без значимых дипломатических действий либо мы, либо израильтяне будем вынуждены нанести удар по ядерным объектам Ирана, что приведет к гораздо худшим последствиям для поставок нефти в Китай. Как и ожидалось, Ху не высказался по поводу санкций, но, судя по изменению языка его тела и яростным записям его министров, серьезность нашего послания по Ирану привлекла его внимание.
Я использовал такой же прямой подход к вопросам торговли, когда на следующий день встретился с премьером Вэнь Цзябао, который, несмотря на меньший титул, был ключевым лицом, принимающим экономические решения в Китае. В отличие от президента Ху, Вэнь, казалось, чувствовал себя комфортно, обмениваясь мнениями экстемпорально, и был прямолинеен в своей защите торговой политики Китая. "Вы должны понимать, господин президент, что, несмотря на то, что вы видите в Шанхае и Пекине, мы все еще развивающаяся страна", — сказал он. "Треть нашего населения все еще живет в крайней нищете… больше людей, чем во всех Соединенных Штатах. Вы не можете ожидать, что мы примем ту же политику, которая применяется к высокоразвитой экономике, как ваша собственная".
Он был прав: При всем замечательном прогрессе его страны средняя китайская семья — особенно за пределами крупных городов — все еще имела доход ниже, чем все, кроме самых бедных американцев. Я попытался поставить себя на место Вэня, который должен был интегрировать экономику, находящуюся на стыке информационного века и феодализма, создавая при этом достаточно рабочих мест, чтобы удовлетворить потребности населения размером с Северную и Южную Америку вместе взятые. Я бы сочувствовал больше, если бы не знал, что высокопоставленные чиновники Коммунистической партии — включая Вэня — имели привычку передавать государственные контракты и лицензии членам семьи и переводить миллиарды на офшорные счета.
Я сказал Вэню, что, учитывая огромный торговый дисбаланс между нашими странами, Соединенные Штаты больше не могут игнорировать манипуляции с валютой и другие несправедливые действия Китая; либо Китай начнет менять курс, либо нам придется принять ответные меры. Услышав это, Вэнь попробовал пойти другим путем, предложив мне просто дать ему список американских товаров, которые мы хотели бы, чтобы Китай покупал больше, а он посмотрит, что можно сделать. (Он особенно хотел включить в список военные и высокотехнологичные товары, которые Америка запретила экспортировать в Китай по соображениям национальной безопасности). Я объяснил, что нам нужно структурное решение, а не разрозненные уступки, и во время перепалки между нами у меня возникло ощущение, что я торгуюсь о цене цыплят на рынке, а не веду переговоры о торговой политике между двумя крупнейшими экономиками мира. Мне еще раз напомнили, что для Вэня и остальных китайских лидеров внешняя политика остается чисто транзакционной. Сколько они давали и сколько получали, зависело не от абстрактных принципов международного права, а от их оценки силы и рычагов воздействия другой стороны. Там, где они не встречали сопротивления, они продолжали брать.