Земля обетованная

Люди являются членами единого целого
В сотворении единой сущности и души.
Бен сообщил мне, что эти строки были написаны персидским поэтом XIII века Саади, одним из самых любимых деятелей иранской культуры. Мы сочли это иронией, учитывая, что большая часть моего пребывания на ГА ООН была посвящена попыткам сдержать разработку Ираном ядерного оружия. Очевидно, Хаменеи и Ахмадинежад не разделяли нежных чувств поэта.
После отклонения моего предложения о двусторонних переговорах Иран не проявил никаких признаков сокращения своей ядерной программы. Его переговорщики продолжали тянуть время и блефовать на встречах с членами P5+1, настаивая на том, что иранские центрифуги и запасы обогащенного урана имеют исключительно гражданское назначение. Эти заявления о невиновности были надуманными, но они дали России и Китаю достаточное оправдание для того, чтобы продолжать блокировать рассмотрение Советом Безопасности более жестких санкций против режима.
Мы продолжали настаивать на своем, и пара новых событий помогла изменить отношение России. Во-первых, наша группа по контролю над вооружениями, которую умело возглавлял эксперт по нераспространению Гэри Саморе, работала с Международным агентством по атомной энергии (МАГАТЭ) над новым креативным предложением, призванным проверить истинные намерения Ирана. Согласно этому предложению, Иран отправит имеющиеся запасы НОУ в Россию, которая переработает его в ВОУ; затем Россия перевезет ВОУ во Францию, где он будет преобразован в форму топлива, удовлетворяющую законные гражданские потребности Ирана, но не имеющую возможного военного применения. Это предложение было временной мерой: оно оставляло ядерную архитектуру Ирана на месте и не мешало Ирану обогащать больше НОУ в будущем. Но истощение его текущих запасов отсрочило бы "способность к прорыву" на срок до года, что дало бы нам время для переговоров о более постоянном решении. Не менее важно и то, что это предложение сделало Россию ключевым партнером по реализации и показало нашу готовность исчерпать все разумные подходы в отношении Ирана. В ходе ГА ООН Россия подписала эту идею; мы даже назвали ее "предложением России". Это означало, что когда иранцы в конечном итоге отвергли это предложение на встрече P5+1, состоявшейся позднее в том же году в Женеве, они не просто задирали нос перед американцами. Они оттолкнули Россию, одного из немногих оставшихся защитников.
Трещины в отношениях России и Ирана углубились после того, как я передал Медведеву и Лаврову разведывательную сенсацию во время личной встречи на полях ГА ООН: мы обнаружили, что Иран находится на пороге завершения строительства секретного обогатительного объекта, зарытого глубоко в горах недалеко от древнего города Кум. Все, что касалось этого объекта — его размеры, конфигурация и расположение на военной базе — указывало на заинтересованность Ирана в защите своей деятельности от обнаружения и нападения, что несовместимо с гражданской программой. Я сказал Медведеву, что мы сначала покажем ему доказательства, прежде чем обнародовать их, потому что время полумер прошло. Без согласия России на решительный международный ответ, шанс на дипломатическое урегулирование с Ираном, скорее всего, будет упущен.
Наша презентация, похоже, растрогала россиян. Вместо того чтобы попытаться защитить действия Ирана, Медведев выразил свое разочарование режимом и признал необходимость рекалибровки подхода "P5+1". В последующих публичных выступлениях он пошел еще дальше, заявив прессе, что "санкции редко приводят к продуктивным результатам… но в некоторых случаях санкции неизбежны". Для нашей стороны это заявление стало приятным сюрпризом, подтвердив наше растущее ощущение надежности Медведева как партнера.
Мы решили не раскрывать существование объекта в Куме во время заседания Совета Безопасности ООН по вопросам ядерной безопасности, на котором я должен был председательствовать; хотя культовая обстановка стала бы хорошим театральным зрелищем, нам нужно было время, чтобы тщательно проинформировать МАГАТЭ и других членов P5+1. Мы также хотели избежать сравнений с драматической — и в конечном итоге дискредитированной — презентацией Совета безопасности относительно иракского ОМУ, сделанной Колином Пауэллом в преддверии войны в Ираке. Вместо этого мы передали эту историю в The New York Times незадолго до запланированной встречи лидеров G20 в Питтсбурге.
 
Эффект был гальванизирующим. Репортеры рассуждали о возможных ракетных ударах Израиля по Куму. Члены Конгресса призвали к немедленным действиям. На совместной пресс-конференции с президентом Франции Саркози и премьер-министром Великобритании Брауном я подчеркнул необходимость сильного международного ответа, но воздержался от конкретики по поводу санкций, чтобы не задеть Медведева до того, как он успеет проработать этот вопрос с Путиным. Если предположить, что нам удастся удержать Медведева, нам предстояло преодолеть еще одно серьезное дипломатическое препятствие: убедить скептически настроенное китайское правительство проголосовать за санкции против одного из своих основных поставщиков нефти.
"Насколько это вероятно?" спросил меня Макфол.
"Пока не знаю", — сказал я. "Оказывается, избежать войны сложнее, чем ввязаться в нее".
Семь недель спустя самолет Air Force One приземлился в Пекине для моего первого официального визита в Китай. Нам было приказано оставить в самолете все электронные устройства, не относящиеся к правительству, и действовать в предположении, что за нашими коммуникациями ведется наблюдение.
Даже за океаном возможности китайской разведки были впечатляющими. Во время предвыборной кампании они взломали компьютерную систему нашего штаба. (Их способность дистанционно превращать любой мобильный телефон в записывающее устройство была широко известна. Чтобы сделать звонок по вопросам национальной безопасности из нашего отеля, я должен был пройти в номер, расположенный в конце коридора и оборудованный помещением с секретной информацией (SCIF) — большой синий тент, установленный посреди комнаты, который гудел жутким психоделическим гулом, призванным блокировать любые находящиеся поблизости подслушивающие устройства. Некоторые члены нашей команды одевались и даже принимали душ в темноте, чтобы избежать скрытых камер, которые, как мы могли предположить, были стратегически размещены в каждой комнате. (Марвин, с другой стороны, сказал, что он взял за правило ходить по своей комнате голым и с включенным светом — из гордости или в знак протеста, не совсем понятно).
Иногда наглость китайской разведки граничила с комизмом. Однажды мой министр торговли Гэри Локк собирался на подготовительную сессию, когда понял, что забыл что-то в своем номере. Открыв дверь, он обнаружил, что пара домработниц заправляет его постель, а два джентльмена в костюмах внимательно листают бумаги на его столе. Когда Гэри спросил, что они делают, мужчины молча прошли мимо него и исчезли. Домработницы не поднимали глаз, а просто перешли к смене полотенец в ванной, как будто Гэри был невидимкой. Рассказ Гэри вызвал множество покачиваний головой и смешков в нашей команде, и я уверен, что кто-то из членов дипломатической пищевой цепочки в конце концов подал официальную жалобу. Но никто не стал вспоминать об этом инциденте, когда мы позже сели за стол для официальной встречи с президентом Ху Цзиньтао и остальными членами китайской делегации. У нас было слишком много дел с китайцами — и мы сами достаточно шпионили за ними, — чтобы поднимать шум.
Это примерно подытожило состояние американо-китайских отношений в то время. На первый взгляд, унаследованные нами отношения выглядели относительно стабильными, без громких дипломатических разрывов, которые мы наблюдали в отношениях с русскими. С самого начала Тим Гайтнер и Хиллари неоднократно встречались со своими китайскими коллегами и создали рабочую группу для решения различных двусторонних проблем. Во время моих встреч с президентом Ху во время лондонской G20 мы говорили о проведении взаимовыгодной политики, которая могла бы принести пользу нашим двум странам. Но под дипломатическими любезностями скрывались давно накопившиеся напряженность и недоверие — не только по конкретным вопросам, таким как торговля или шпионаж, но и по фундаментальному вопросу о том, что возрождение Китая означает для международного порядка и положения Америки в мире.