Земля обетованная

Более того, сокращенный законопроект не помог бы миллионам людей, которые были в отчаянии, таким как Лора Клицка из Грин-Бей. Мысль о том, что их можно подвести — оставить их на произвол судьбы из-за того, что их президент оказался недостаточно смелым, умелым или убедительным, чтобы прорваться сквозь политический шум и добиться того, что он считал правильным — это то, что я не мог переварить.
К тому моменту я провел городские собрания в восьми штатах, объясняя в общих и сложных терминах, что может означать реформа здравоохранения. Я принимал телефонные звонки от членов AARP в прямом телеэфире, отвечая на вопросы обо всем — от пробелов в покрытии Medicare до завещаний. Поздно вечером в договорной комнате я просматривал непрерывный поток служебных записок и электронных таблиц, убеждаясь, что понимаю тонкости коридоров риска и лимитов перестрахования. Если иногда я впадал в уныние и даже злился из-за количества дезинформации, заполонившей эфир, я был благодарен своей команде за готовность добиваться большего и не сдаваться, даже когда битва становилась ужасной, а шансы оставались большими. Такое упорство двигало всем персоналом Белого дома. В какой-то момент Денис Макдоноу раздал всем наклейки с надписью FIGHT CYNICISM. Это стало полезным лозунгом, статьей нашей веры.
Зная, что мы должны предпринять нечто грандиозное, чтобы перезагрузить дебаты о здравоохранении, Экс предложил мне выступить в прайм-тайм перед объединенной сессией Конгресса. Это был гамбит с высокими ставками, объяснил он, который использовался только дважды за последние шестнадцать лет, но он дал бы мне шанс выступить непосредственно перед миллионами зрителей. Я спросил, о чем были два других совместных выступления.
"Самый последний случай был, когда Буш объявил войну террору после 11 сентября".
"А другой?"
"Билл Клинтон рассказывает о своем законопроекте о здравоохранении".
Я рассмеялся. "Ну, это сработало отлично, не так ли?"
Несмотря на неудачный прецедент, мы решили, что стоит попробовать. Через два дня после Дня труда мы с Мишель забрались на заднее сиденье "Зверя", подъехали к восточному входу в Капитолий и повторили шаги, которые мы сделали семь месяцев назад к дверям палаты представителей. Объявление сержанта по оружию, свет, телекамеры, аплодисменты, рукопожатия вдоль центрального прохода — по крайней мере, на первый взгляд, все выглядело так же, как и в феврале. Но настроение в зале на этот раз было другим: улыбки были немного принужденными, в воздухе витал ропот напряжения и сомнений. А может быть, это просто мое настроение было другим. Ликование или чувство личного триумфа, которые я испытывал вскоре после вступления в должность, теперь сгорели, сменившись чем-то более прочным: решимостью довести дело до конца.
В течение часа в тот вечер я как можно более прямолинейно объяснял, что наши предложения по реформе будут означать для семей, которые смотрели: как они обеспечат доступное страхование для тех, кто в нем нуждается, а также предоставят важнейшую защиту тем, кто уже имеет страховку; как они не позволят страховым компаниям дискриминировать людей с предсуществующими заболеваниями и устранят пожизненные ограничения, которые обременяют такие семьи, как семья Лоры Клицка. Я подробно рассказал, как план поможет пожилым людям оплачивать жизненно важные лекарства и обяжет страховщиков покрывать плановые осмотры и профилактическое лечение без дополнительной оплаты. Я объяснил, что разговоры о поглощении правительства и "панелях смерти" — это чепуха, что законодательство не добавит ни цента к дефициту, и что время для его реализации настало.
За несколько дней до этого я получил письмо от Теда Кеннеди. Он написал его еще в мае, но поручил Вики подождать до его смерти, чтобы передать его. Это было прощальное письмо на двух страницах, в котором он благодарил меня за то, что я взялся за реформу здравоохранения, называя ее "великим незавершенным делом нашего общества" и делом всей своей жизни. Он добавил, что умрет с некоторым утешением, веря, что то, над чем он работал долгие годы, теперь, под моим руководством, наконец-то произойдет.
 
Поэтому я закончил свою речь в тот вечер цитатой из письма Тедди, надеясь, что его слова поддержат нацию так же, как они поддержали меня. "То, с чем мы столкнулись, — писал он, — это, прежде всего, вопрос морали; на карту поставлены не только детали политики, но и фундаментальные принципы социальной справедливости и характер нашей страны".
Согласно данным опросов, мое обращение к Конгрессу усилило общественную поддержку законопроекта о здравоохранении, по крайней мере, на время. Что еще более важно для наших целей, оно, похоже, укрепило хребет колеблющихся демократов Конгресса. Однако оно не изменило мнение ни одного республиканца в палате. Это стало ясно менее чем через тридцать минут после выступления, когда я развенчал фальшивое утверждение о том, что законопроект застрахует не имеющих документов иммигрантов — относительно малоизвестный пятисрочный конгрессмен-республиканец из Южной Каролины по имени Джо Уилсон наклонился вперед на своем месте, указал в мою сторону и крикнул, его лицо раскраснелось от ярости: "Вы лжете!".
На кратчайшую секунду в зале наступила ошеломленная тишина. Я повернулся в поисках оратора (как и спикер Пелоси и Джо Байден, Нэнси была поражена, а Джо покачал головой). У меня возникло искушение сойти со своего места, пройти по проходу и ударить этого парня по голове. Вместо этого я просто ответил: "Это неправда", а затем продолжил свою речь, пока демократы освистывали Уилсона.
Насколько все помнят, ничего подобного никогда не происходило перед выступлением на совместной сессии — по крайней мере, в наше время. Критика со стороны Конгресса была быстрой и двухпартийной, и уже на следующее утро Уилсон публично извинился за нарушение этикета, позвонил Раму и попросил, чтобы его сожаления были переданы и мне. Я преуменьшил значение этого вопроса, сказав репортеру, что я ценю извинения и очень верю в то, что все мы совершаем ошибки.
И все же я не мог не обратить внимание на сообщения в новостях о том, что онлайн-взносы на кампанию по переизбранию Уилсона резко возросли в течение недели после его выступления. Очевидно, для многих избирателей-республиканцев он был героем, говорящим правду власти. Это был признак того, что "Чайная партия" и ее союзники в СМИ добились большего, чем просто демонизация законопроекта о здравоохранении. Они демонизировали меня и, тем самым, дали понять всем республиканцам, находящимся у власти: Когда речь идет о противостоянии моей администрации, старые правила больше не действуют.
Несмотря на то, что я вырос на Гавайях, я никогда не учился управлять лодкой; это не было развлечением, которое могла позволить себе моя семья. И все же в течение следующих трех с половиной месяцев я чувствовал себя так, как, по моим представлениям, чувствуют себя моряки в открытом море после жестокого шторма. Работа оставалась тяжелой и порой монотонной, ее усложняла необходимость латать течи и спускать воду. Поддержание скорости и курса в условиях постоянно меняющихся ветров и течений требовало терпения, умения и внимания. Но в течение некоторого времени в нас жила благодарность выживших, нас подталкивала к выполнению повседневных задач новая вера в то, что мы все-таки доберемся до порта.
Для начала, после нескольких месяцев задержки Баукус, наконец, открыл дебаты по законопроекту о здравоохранении в финансовом комитете Сената. Его версия, которая повторяет модель Массачусетса, которую мы все использовали, была более жесткой в отношении субсидий незастрахованным, чем мы бы предпочли, и мы настояли на том, чтобы он заменил налог на все страховые планы, основанные на работодателях, повышенными налогами на богатых. Но, к всеобщей чести, обсуждения были в целом содержательными и свободными от высокопарности. После трех недель изнурительной работы законопроект вышел из комитета с перевесом 14 к 9. Олимпия Сноу даже решила проголосовать "за", обеспечив нам единственный республиканский голос.