Земля обетованная

Мои вопросы о долговечности демократических ценностей не ограничивались Турцией. Во время моей остановки в Праге официальные лица Евросоюза выразили тревогу по поводу роста ультраправых партий по всей Европе и того, что экономический кризис вызывает рост национализма, антииммигрантских настроений и скептицизма в отношении интеграции. Действующий президент Чехии Вацлав Клаус, которого я посетил с кратким визитом вежливости, олицетворял некоторые из этих тенденций. Ярый "евроскептик", находящийся у власти с 2003 года, он был одновременно ярым сторонником свободного рынка и поклонником Владимира Путина. И хотя мы старались поддерживать легкую атмосферу во время нашей беседы, то, что я знал о его публичном послужном списке — он поддерживал усилия по цензуре чешского телевидения, пренебрежительно относился к правам геев и лесбиянок и был известным отрицателем изменения климата — не внушало мне особых надежд относительно политических тенденций в Центральной Европе.
Трудно было сказать, насколько долговечными окажутся эти тенденции. Я говорил себе, что такова природа демократий — в том числе и американской — колебаться между периодами прогрессивных изменений и консервативного ослабления. На самом деле, поразительным было то, как легко Клаус вписался бы в республиканскую фракцию сената у себя дома, точно так же, как я легко могу представить Эрдогана в качестве местного представителя власти в городском совете Чикаго. Было ли это источником комфорта или беспокойства, я не мог решить.
Однако я приехал в Прагу не для того, чтобы оценить состояние демократии. Вместо этого мы запланировали мою единственную большую публичную речь в этой поездке, чтобы изложить главную внешнеполитическую инициативу: сокращение и окончательное уничтожение ядерного оружия. Я работал над этим вопросом с момента моего избрания в Сенат четырьмя годами ранее, и хотя существовали риски, связанные с продвижением того, что многие считали утопическим стремлением, я сказал своей команде, что в некотором смысле в этом и был смысл; даже скромный прогресс в этом вопросе требовал смелого и всеобъемлющего видения. Если я и надеялся передать Малии и Саше что-то одно, так это свободу от возможности апокалипсиса, вызванного деятельностью человека.
У меня была вторая, более практическая причина сосредоточиться на ядерном вопросе так, чтобы он стал достоянием всей Европы: Нам нужно было найти средство, чтобы помешать Ирану и Северной Корее продвигать свои ядерные программы. (За день до выступления Северная Корея запустила ракету дальнего радиуса действия в Тихий океан, просто чтобы привлечь наше внимание). Пришло время усилить международное давление на обе страны, в том числе с помощью экономических санкций; и я знал, что этого будет гораздо легче добиться, если я смогу показать, что Соединенные Штаты заинтересованы не только в возобновлении глобальной динамики в области разоружения, но и в активном сокращении собственного ядерного арсенала.
К утру выступления я был уверен, что мы сформулировали ядерную проблему с достаточным количеством конкретных, выполнимых предложений, чтобы я не выглядел безнадежным квиксистом. День был ясный, а обстановка впечатляющая: городская площадь с древним Пражским Градом, который когда-то был домом для богемских королей и императоров Священной Римской империи, возвышался на заднем плане. Пока "зверь" пробирался по узким и неровным улицам города, мы проходили мимо тысяч людей, собравшихся послушать речь. Среди них были люди всех возрастов, но в основном я видел молодых чехов, одетых в джинсы, свитера и шарфы, которые кутались в пуховики, защищаясь от пронизывающего весеннего ветра, их лица были раскрасневшимися и ожидающими. Именно такие толпы, подумал я, были рассеяны советскими танками в конце Пражской весны 1968 года; и именно на этих же улицах двадцать один год спустя, в 1989 году, еще большие толпы мирных демонстрантов, вопреки всему, положили конец коммунистическому правлению.
 
В 1989 году я учился на юридическом факультете. Я помню, как сидел один в своей квартире в подвале в нескольких милях от Гарвардской площади, прильнув к своему подержанному телевизору, наблюдая за тем, как разворачивается то, что впоследствии стало известно как "бархатная революция". Я помню, как меня захватили эти протесты, и я был очень вдохновлен. Это было то же чувство, которое я испытал в начале года, увидев одинокую фигуру, противостоящую танкам на площади Тяньаньмэнь, то же вдохновение, которое я испытывал всякий раз, когда смотрел зернистые кадры "Всадников свободы" или Джона Льюиса и его товарищей по борьбе за гражданские права, марширующих по мосту Эдмунда Петтуса в Сельме. Видеть, как обычные люди избавляются от страха и привычки, чтобы действовать в соответствии со своими глубочайшими убеждениями, видеть, как молодые люди рискуют всем, чтобы иметь право голоса в своей собственной жизни, пытаться избавить мир от старой жестокости, иерархии, разделения, лжи и несправедливости, которые теснили человеческий дух — вот во что я верил и к чему стремился.
В ту ночь я никак не мог уснуть. Вместо того чтобы читать учебники для занятий на следующий день, я писал в дневнике глубокой ночью, мой мозг разрывался от срочных, наполовину сформировавшихся мыслей, не зная, какой может быть моя роль в этой великой глобальной борьбе, но уже тогда понимая, что юридическая практика будет для меня не более чем перевалочным пунктом, что мое сердце поведет меня в другое место.
Казалось, что это было очень давно. И все же, глядя с заднего сиденья президентского лимузина, готовясь произнести речь, которая будет транслироваться по всему миру, я понял, что между тем моментом и этим существует прямая, хотя и совершенно невероятная связь. Я был продуктом мечты того молодого человека; и когда мы подъехали к импровизированной площадке за широкой сценой, какая-то часть меня представила себя не политиком, которым я стал, а одним из тех молодых людей в толпе, бескомпромиссным перед властью, не обремененным необходимостью угождать таким людям, как Эрдоган и Клаус, обязанным лишь делать общее дело с теми, кто стремится к новому и лучшему миру.
После выступления у меня была возможность встретиться с Вацлавом Гавелом, драматургом и бывшим диссидентом, который был президентом Чешской Республики в течение двух сроков, завершившихся в 2003 году. Участник Пражской весны, он попал в черный список после советской оккупации, его произведения были запрещены, и он неоднократно сидел в тюрьме за свою политическую деятельность. Гавел, как никто другой, дал моральный голос низовым демократическим движениям, которые положили конец советской эпохе. Наряду с Нельсоном Манделой и несколькими другими ныне живущими государственными деятелями, он также был для меня далеким примером для подражания. Я читал его эссе, когда учился на юридическом факультете. Наблюдение за тем, как он сохранял свои моральные принципы даже после того, как его сторона завоевала власть и он занял пост президента, помогло мне убедиться в том, что можно прийти в политику и выйти из нее с неповрежденной душой.
Наша встреча была короткой, жертвой моего графика. Гавелу было около семидесяти лет, но выглядел он моложе: непритязательные манеры, теплое, неровное лицо, ржаво-русые волосы и аккуратные усы. После позирования для фотографий и обращения к собравшейся прессе мы расположились в конференц-зале, где с помощью его личного переводчика в течение сорока пяти минут говорили о финансовом кризисе, России и будущем Европы. Он был обеспокоен тем, что Соединенные Штаты могут почему-то считать, что проблемы Европы решены, в то время как на самом деле во всех бывших советских сателлитах приверженность демократии все еще хрупка. По мере того как воспоминания о старом порядке угасали, а такие лидеры, как он, наладившие тесные отношения с Америкой, уходили со сцены, опасность возрождения нелиберализма становилась реальной.