Земля обетованная

Представьте себе, в какое замешательство пришли те же страны, когда узнали, что даже когда Америка читала им лекции о разумном регулировании и ответственном управлении бюджетом, наши собственные первосвященники финансов спали на посту, попустительствуя пузырям активов и спекулятивным безумствам на Уолл-стрит, которые были столь же безрассудны, как и все, что происходило в Латинской Америке или Азии. Разница заключалась лишь в количестве вовлеченных денег и потенциальном ущербе. В конце концов, полагая, что американские регулирующие органы знают, что делают, инвесторы от Шанхая до Дубая влили огромные суммы в субстандартные ценные бумаги и другие американские активы. Такие крупные экспортеры, как Китай, и такие мелкие, как Лесото, рассчитывали на то, что их рост будет зависеть от стабильной и развивающейся экономики США. Другими словами, мы манили весь мир последовать за нами в райскую страну свободных рынков, глобальных цепочек поставок, Интернета, легких кредитов и демократического управления. И, по крайней мере, на данный момент им казалось, что они последовали за нами в пропасть.
  
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
 
ХОРОШАЯ БОРЬБА
   
ГЛАВА 14
 
Оказывается, что у каждого международного саммита есть стандартный дизайн. Лидеры один за другим подъезжают на своих лимузинах ко входу в большой конференц-центр, а затем проходят мимо фаланги фотографов — немного похоже на голливудскую красную дорожку без шикарных платьев и красивых людей. У дверей вас встречает сотрудник протокольной службы и проводит в зал, где вас ждет лидер принимающей стороны: улыбка и рукопожатие для камер, светская беседа шепотом. Затем — в гостиную лидера для новых рукопожатий и светских бесед, пока все президенты, премьер-министры, канцлеры и короли не направятся в впечатляюще большой конференц-зал с массивным круглым столом. На своем месте вы найдете небольшую табличку с именем, национальный флаг, микрофон с инструкцией по эксплуатации, памятный блокнот и ручку разного качества, гарнитуру для синхронного перевода, стакан и бутылки с водой или соком, а также, возможно, тарелку с закусками или миску с мятными конфетами. Ваша делегация сидит позади вас, чтобы делать заметки и передавать сообщения.
Ведущий призывает собрание к порядку. Он или она произносит вступительное слово. А затем, в течение следующих полутора дней, с запланированными перерывами на встречи один на один с другими лидерами (известные как "двусторонние встречи" или "билаты"), "семейное фото" (все лидеры выстраиваются в ряд и неловко улыбаются, что не похоже на фотографию класса третьего) и достаточно времени в конце дня, чтобы вернуться в свой номер и переодеться перед ужином и иногда вечерней сессией, вы сидите там, борясь со сменой часовых поясов и изо всех сил стараясь выглядеть заинтересованным, пока все за столом, включая вас самих, по очереди читают набор тщательно прописанных, однообразных и неизменно намного более длинных, чем отведенное время, высказываний на любую тему, которая стоит на повестке дня.
Позже, когда за моими плечами было несколько саммитов, я перенял тактику выживания более опытных участников: я всегда носил с собой бумажную работу или что-нибудь почитать, или незаметно отодвигал других лидеров в сторону, чтобы заняться второстепенными делами, пока другие командовали у микрофона. Но на том первом саммите G20 в Лондоне я оставался на своем месте и внимательно слушал каждого выступающего. Как новенький в школе, я понимал, что другие в зале оценивают меня по достоинству, и решил, что немного скромности новичка поможет сплотить людей вокруг экономических мер, которые я там предлагал.
Помогло то, что я уже был знаком с рядом лидеров в этом зале, начиная с нашего хозяина, премьер-министра Великобритании Гордона Брауна, который приезжал в Вашингтон на встречу со мной всего несколькими неделями ранее. Бывший канцлер казначейства в лейбористском правительстве Тони Блэра, Браун не обладал яркими политическими дарами своего предшественника (казалось, что каждое упоминание о Брауне в СМИ включает в себя термин "мрачный"), и он имел несчастье наконец-то занять пост премьер-министра как раз в тот момент, когда экономика Великобритании рушилась, а общество устало от десятилетнего правления Лейбористской партии. Но он был вдумчивым, ответственным и понимал глобальные финансы, и хотя его пребывание на посту оказалось недолгим, мне повезло, что в первые месяцы кризиса он был моим партнером.
 
Наряду с Брауном, наиболее значимыми европейцами — не только на саммите в Лондоне, но и на протяжении всего моего первого срока — были канцлер Германии Ангела Меркель и президент Франции Николя Саркози. Соперничество между двумя самыми могущественными странами континента стало причиной почти двух столетий кровопролитной войны, которая то разгоралась, то затихала. Их примирение после Второй мировой войны стало краеугольным камнем Европейского союза (ЕС) и его беспрецедентного периода мира и процветания. Соответственно, способность Европы развиваться как блок и служить ведомой силой Америки на мировой арене во многом зависела от готовности Меркель и Саркози хорошо работать вместе.
По большей части так оно и было, несмотря на то, что по темпераменту эти два лидера не могли быть более разными. Меркель, дочь лютеранского пастора, выросла в коммунистической Восточной Германии, не высовываясь и получив степень доктора философии в области квантовой химии. Только после падения железного занавеса она пришла в политику, методично продвигаясь по карьерной лестнице правоцентристской партии Христианско-демократический союз благодаря сочетанию организаторских способностей, стратегического чутья и непоколебимого терпения. Глаза Меркель были большими и ярко-голубыми, в них поочередно можно было увидеть разочарование, веселье или намек на печаль. В остальном ее строгий внешний вид отражал ее вздорный, аналитический характер. Она с известным подозрением относилась к эмоциональным всплескам или раздутой риторике, и ее команда позже призналась, что изначально скептически относилась ко мне именно из-за моих ораторских способностей. Я не обиделся, решив, что для немецкого лидера неприятие возможной демагогии, вероятно, является здоровой чертой.
Саркози же, напротив, отличался эмоциональными всплесками и раздутой риторикой. Со своими темными, выразительными, неясными средиземноморскими чертами лица (он был наполовину венгром и на четверть греческим евреем) и маленьким ростом (он был около пяти футов пяти дюймов, но носил подъемники в обуви, чтобы стать выше), он был похож на фигуру с картины Тулуз-Лотрека. Несмотря на то, что он происходил из богатой семьи, он охотно признался, что его амбиции отчасти подпитывались пожизненным ощущением себя аутсайдером. Как и Меркель, Саркози сделал себе имя как лидер правого центра, став президентом на платформе экономики laissez-faire, ослабления трудового законодательства, снижения налогов и менее широкого распространения государства всеобщего благосостояния. Но, в отличие от Меркель, он постоянно менял свою политику, часто руководствуясь заголовками газет или политической целесообразностью. К тому времени, когда мы прибыли в Лондон на G20, он уже громко осуждал излишества глобального капитализма. То, чего Саркози не хватало в идеологической последовательности, он компенсировал смелостью, обаянием и маниакальной энергией. Действительно, беседы с Саркози были по очереди забавными и напряженными: его руки были в вечном движении, грудь выпячена, как у петуха-бантама, его личный переводчик (в отличие от Меркель, он говорил на ограниченном английском) всегда рядом с ним, чтобы бешено отражать каждый его жест и интонацию, когда разговор переходил от лести к пустословию и искреннему пониманию, никогда не отходя далеко от его главного, едва замаскированного интереса, который заключался в том, чтобы быть в центре событий и ставить себе в заслугу все, что может быть достойно похвалы.