Земля обетованная

Как эти люди вдохновляли меня! Их смелость и решительность, их настойчивость в том, что они быстро вернутся в строй, их общее отсутствие суеты. Это заставило многое из того, что выдается за патриотизм — вульгарные ритуалы на футбольных матчах, унылое размахивание флагами на парадах, болтовня политиков — показаться пустым и банальным. Пациенты, с которыми я встречался, только хвалили команды госпиталя, ответственные за их лечение — врачей, медсестер и санитаров, большинство из которых были военнослужащими, но некоторые из них были гражданскими лицами, причем удивительно много из них были иностранцами, родом из таких мест, как Нигерия, Сальвадор или Филиппины. Действительно, было приятно видеть, как хорошо заботились об этих раненых воинах, начиная с бесперебойной, быстро движущейся цепочки, которая позволила морскому пехотинцу, раненному в пыльной афганской деревне, быть доставленным на ближайшую базу, стабилизированным, затем перевезенным в Германию и далее в Бетесду или Уолтер Рид для проведения самой современной операции, и все это в течение нескольких дней.
Благодаря этой системе — сочетанию передовых технологий, точной логистики, высококвалифицированных и преданных своему делу людей, которые в армии США работают лучше, чем в любой другой организации на земле, — многие солдаты, которые умерли бы от подобных ран во времена Вьетнама, теперь могли сидеть со мной у своей кровати, обсуждая достоинства команды "Медведи" против команды "Пэкерс". Тем не менее, никакой уровень точности или заботы не мог стереть жестокий, меняющий жизнь характер ранений, которые получили эти люди. Те, кто потерял одну ногу, особенно если ампутация была ниже колена, часто говорили, что им повезло. Двойные и даже тройные ампутации были не редкостью, как и тяжелые черепно-мозговые травмы, травмы позвоночника, обезображивающие раны лица, потеря зрения, слуха или любых других основных функций организма. Военнослужащие, с которыми я встречался, были непреклонны в том, что они не жалеют о том, что пожертвовали столь многим ради своей страны, и по понятным причинам обижались на тех, кто смотрел на них хотя бы с долей жалости. По примеру своих раненых сыновей родители, с которыми я встречался, старались выражать только уверенность в выздоровлении своего ребенка, а также свою глубокую гордость.
И все же каждый раз, входя в комнату, каждый раз пожимая руку, я не мог не замечать, как невероятно молоды были большинство из этих военнослужащих, многие из которых едва окончили среднюю школу. Я не мог не заметить ободки страдания вокруг глаз родителей, которые сами часто были моложе меня. Я не забуду едва подавляемый гнев в голосе отца, которого я встретил в один момент, когда он объяснял, что его красивый сын, который лежал перед нами, вероятно, парализованный на всю жизнь, праздновал в этот день свой двадцать первый день рождения, или пустое выражение на лице молодой матери, которая сидела с ребенком, весело журчащим на руках, размышляя о жизни с мужем, который, вероятно, выживет, но больше не будет способен к сознательному мышлению.
Позже, ближе к концу моего президентства, в газете "Нью-Йорк Таймс" появилась статья о моих визитах в военные госпитали. В ней чиновник по национальной безопасности из предыдущей администрации высказал мнение, что эта практика, независимо от того, насколько благими были намерения, не является тем, чем должен заниматься главнокомандующий, что визиты к раненым неизбежно омрачают способность президента принимать ясные стратегические решения. У меня возникло искушение позвонить этому человеку и объяснить, что я никогда не был так ясен, как во время полетов из Уолтера Рида и Бетесды. Ясно понимал истинную стоимость войны, и кто несет эти расходы. Ясно осознаю глупость войны, те печальные истории, которые мы, люди, коллективно храним в своих головах и передаем из поколения в поколение — абстракции, разжигающие ненависть, оправдывающие жестокость и заставляющие даже праведников из нас участвовать в кровавой бойне. Ясно, что в силу своей должности я не могу избежать ответственности за потерянные или разрушенные жизни, даже если я каким-то образом оправдываю свои решения тем, что я считаю неким большим благом.
 
Глядя через окно вертолета на аккуратный зеленый пейзаж внизу, я думал о Линкольне во время Гражданской войны, о его привычке бродить по временным лазаретам недалеко от места нашего полета, тихо разговаривать с солдатами, которые лежали на хлипких кроватях, лишенные антисептиков для борьбы с инфекциями или лекарств для снятия боли, повсюду стоял смрад гангрены, грохот и хрипы приближающейся смерти.
Мне было интересно, как Линкольн справился с этим, какие молитвы он произнес после этого. Он должен был знать, что это была необходимая епитимья. Я тоже должен был понести наказание.
Как бы ни были всеобъемлющи война и угроза терроризма, другие вопросы внешней политики также требовали моего внимания — в том числе необходимость управления международными последствиями финансового кризиса. Это было главной темой моей первой длительной зарубежной поездки, когда я отправился в Лондон на саммит лидеров Группы 20 в апреле, а затем в течение восьми дней посетил континентальную Европу, Турцию и Ирак.
До 2008 года G20 была не более чем ежегодной встречей министров финансов и управляющих центральных банков двадцати крупнейших экономик мира для обмена информацией и решения рутинных вопросов глобализации. Американские президенты предпочитали посещать более эксклюзивную "Большую восьмерку", ежегодную встречу лидеров семи крупнейших экономик мира (США, Японии, Германии, Великобритании, Франции, Италии и Канады) плюс Россия (которую по геополитическим причинам Билл Клинтон и британский премьер-министр Тони Блэр добивались включения в число участников в 1997 году). Все изменилось, когда после краха Lehman президент Буш и Хэнк Полсон мудро пригласили лидеров всех стран G20 на экстренную встречу в Вашингтоне — признание того, что в современном взаимосвязанном мире крупный финансовый кризис требует максимально широкой координации.
Помимо расплывчатого обещания "предпринять все необходимые дальнейшие действия" и договоренности собраться вновь в 2009 году, вашингтонский саммит G20 не принес практически никаких конкретных результатов. Но сейчас, когда практически все страны находятся в состоянии рецессии, а мировая торговля, по прогнозам, сократится на 9 процентов, моей задачей на саммите в Лондоне было объединить разнообразных членов G20 вокруг быстрого и агрессивного совместного ответа. Экономическое обоснование было простым: На протяжении многих лет потребительские расходы в США, подстегиваемые долгами по кредитным картам и кредитам на покупку жилья, были основным двигателем мирового экономического роста. Американцы покупали автомобили в Германии, электронику в Южной Корее и практически все остальное в Китае; эти страны, в свою очередь, покупали сырье в странах, расположенных дальше по глобальной цепочке поставок. Теперь праздник закончился. Как бы хорошо ни сработали Закон о восстановлении и стресс-тесты, американским потребителям и предприятиям предстояло еще некоторое время выкапывать себя из долгов. Если другие страны хотят избежать продолжения нисходящей спирали, они должны были сделать шаг вперед — внедрить собственные пакеты стимулирования; внести вклад в чрезвычайный резерв Международного валютного фонда (МВФ) в размере 500 миллиардов долларов, который может быть использован по мере необходимости экономиками, находящимися в тяжелом положении; и взять на себя обязательство не повторять протекционистскую политику, политику "попрошайничества у соседа", которая привела к затягиванию Великой депрессии.
Все это имело смысл, по крайней мере, на бумаге. Однако перед саммитом Тим Гайтнер предупредил, что для того, чтобы мои иностранные коллеги согласились на эти шаги, потребуется некоторая тонкость. "Плохая новость заключается в том, что они все злятся на нас за то, что мы взорвали мировую экономику", — сказал он. "Хорошая новость заключается в том, что они боятся того, что произойдет, если мы ничего не предпримем".