Брак и злоба (ЛП)

Я касаюсь челюсти, ощущая металлический привкус крови на языке. Перевернув нож так, чтобы лезвие упиралось в предплечье, я становлюсь в его зеркальное отражение.
— Ты пытался изнасиловать мою жену, — говорю я, и слова вырываются с яростью. — Лучше молись тому богу, в которого ты веришь, чтобы я убил тебя быстро.
На его лице появляется коварная ухмылка.
— Когда я покончу с тобой, я разорву ее милую маленькую киску на части и оставлю от нее кровавое месиво. И они позволят мне забрать ее, — добавляет он, — потому что она облажалась, когда убила босса. Молись, чтобы они позволили мне сделать с ней только это.
Образы, которые вызывают его слова, бьют по моему черепу, выворачивая меня наизнанку. Огонь пробирается по моей коже, а ярость вырывает последние капли контроля. Я бросаюсь к нему, выхватывая клинок, когда прохожусь по его торсу.
Он блокирует удар, скручивая свое тело и делая выпад назад, но он не так быстр. Он наносит сильный удар по грудной клетке. Красная рубашка темнеет, и он выкрикивает проклятие. Он оскаливает зубы и, перегруппировавшись, бросается на меня с ножом.
Я втягиваю живот и, притворившись, что уклоняюсь влево от его широкого удара, провожу лезвием по его предплечью.
— Мать твою, — рычит он.
Он быстр — не то, чтобы он был плохим бойцом. В любой другой день Дэмарко мог победить меня. Но не сегодня, не сегодня, когда в моих венах течет яд, ад наступает мне на пятки, а на языке — вкус его крови.
Разница в том, что я отдам свою жизнь, чтобы забрать его, чтобы Виолетта была в безопасности.
Страх не сдерживает меня. Он толкает меня вперед, не позволяя сомневаться в следующем шаге, потому что все, что меня волнует, — это покончить с ним и защитить Виолетту.
Он притворяется, что уходит влево, а затем меняет ноги и нападает на меня справа. Я жертвую болью и позволяю ему ударить меня по грудной клетке, потому что это дает мне нужный угол. Пока я выдерживаю удар в ребра, я делаю выпад, позволяя моему лезвию вонзиться глубже, пока я провожу ножом по тыльной стороне его руки.
Я мог продолжать пытаться нанести добивающий удар, но мой противник всегда будет готов нанести ответный. Вместо этого я отнимаю у него руку — средство борьбы.
На этом я не останавливаюсь, и, когда он рефлекторно роняет оружие, я делаю шаг к нему и втыкаю клинок в грудную клетку. Широко раскрытые глаза и тело в шоке, он замирает, пытаясь учесть последние две секунды.
Я отталкиваю его от своего клинка и позволяю ему упасть на землю.
Кровь хлещет у него изо рта, он кашляет, а затем из него вырывается мрачный смех.
— Сукин сын.
Приседая, я осматриваю его. Снимаю кастет с его руки и отбрасываю в сторону.
— Жаль, что ты увидел то, что сделал, Дэмарко, — говорю я, в моем голосе звучит угроза. — Теперь мне придется лишить тебя твоих гребаных глаз.
Но сначала я убеждаюсь, что он хорошо разглядел надпись, нацарапанную на моих костяшках, чернильное проклятие, которое я накладываю на всех своих жертв, когда мщу. Я наслаждаюсь тем, как вырезаю его глаза из глазниц, его крики побуждают меня делать это не так аккуратно, как в случае с заказной работой. Я делаю беспорядок на его лице, убирая оскорбительные предметы, которые терзали Виолетту в ее беспомощном состоянии, которые жаждали того, что принадлежит мне, и я наслаждаюсь знанием того, что у Дэмарко больше никогда не будет возможности прикоснуться к ней.
Я кладу его изуродованные глаза рядом с ним, а затем смахиваю кровь с кончиков пальцев.
— И поскольку я не могу допустить, чтобы ты сдал Виолетту остальным членам семьи…
Я ввожу лезвие в его грудину и поворачиваю, затем тяну нож вверх, разрезая его, чтобы выставить на всеобщее обозрение его безвкусные внутренности.
Я наблюдаю, как жизнь вытекает из его тела, превращая его в изуродованное позорище. Единственное, о чем я жалею, — это то, что мне не удалось выполнить свое обещание заставить его страдать. Но я слышу сирены.
И я больше не теряю времени, чтобы вернуться к Виолетте.
Когда я добираюсь до входа в собор, там уже скопилось множество машин скорой помощи и полицейских, забаррикадировавших вход. Я уворачиваюсь от синих мундиров, их рации трещат, и проникаю внутрь через боковую дверь, ловко уклоняясь от парамедиков, которые сосредоточились на мертвых и раненых.
  
Схватив со спинки стула выброшенную куртку, я накидываю ее, чтобы скрыть травмированные ребра.
Один из офицеров в штатском пытается помешать мне войти в гримерку. Но я знаю его и знаю, что он грязный коп. Когда он видит кровь, пропитавшую манжеты моей рубашки, и безумный взгляд моих глаз, он покорно отходит в сторону.
— Поторопись, — предупреждает он. — Там сзади тело… изуродованное. — Он тяжело сглатывает, видимо, подавляя желчь. — Ты ведь ничего об этом не знаешь, Кросс?
Не обращая на него внимания, я вхожу в комнату, думая только об одном человеке. Боль под грудной клеткой не утихнет, пока я не увижу ее лицо.
Комната очищена. Остались лишь обломки, которые я не заметил раньше. Разбитое стекло. Перевернутая мебель. Лужи крови на паркете. Страх и гнев сливаются во мне в единое целое.
— Где моя жена? — кричу я.
Легкое прикосновение к моей руке пугает меня. Мне приходится сдерживать свою ярость, прежде чем я посмотрю на Нору.
— Ее отвезли в больницу, — говорит она, более спокойная и собранная, чем прежде. — Ей нужны были швы и врач. — Потирая рукой челюсть, я напряженно киваю.
— А Мэнникс? — Леви, стоящий рядом с ней, отвечает.
— Я приказал отвести его к Лиаму. Остальные мужчины уже направляются в дом, чтобы перегруппироваться.
— Хорошо. Хорошо. — Лиам — наш дежурный врач. Мэнникс в надежных руках, и Леви добрался до него раньше, чем парамедики, а значит, вопросов к нему не будет. — Держите полицейских в незнании. Я займусь ими позже.
Мне нужны цифры. Мне нужна информация. Скольких мы потеряли? Сколько еще раненых? Я должен позвонить Доминику и узнать, как они справились, каков план возмездия, если Ренц еще дышит.
Но сейчас, в эту чертову секунду, я не могу думать ни о чем из этого. Только когда она будет в моих объятиях и в безопасности.
— Иди в гостевой дом, — говорю я Леви, направляясь к двери. — Найдите номера и оцените ущерб, и пусть никто не двигается и не дышит рядом с Карпелла, пока я не сообщу.
* * *
Я не был в больнице с семнадцати лет, с тех пор как Карпелла поместили меня в реанимацию.
И меня не покидает мрачная ирония, что сейчас я возвращаюсь за Карпелла. К той, у которой глаза цвета моего любимого виски и упрямство, от которого напрягается каждый мускул моего тела.
Та, что танцует с грацией ангела и знойным огнем грешницы, желая соблазнить меня, чтобы я бросил вызов собственной верности.
Та, которая только сегодня взяла мое имя вместо своего.
Когда я увидел Виолетту, идущую к алтарю, каждая клеточка моего тела засветилась. Все мои планы на завтра, все дьяволы, которых я намеревался уничтожить, исчезли в мгновение ока. Все, что я мог видеть и желать, — это она, совершенно новое завтра, наполненное ее красотой, грацией и нежными прикосновениями.
Мерзкая злость все еще прилипает к моей коже, когда я иду по стерильно белому коридору отделения скорой помощи. На моем костюме до сих пор кровь Дэмарко, — запятнанная местью и гневом самыми смертельными грехами, владеющими моей душой.
Я не уверен, что когда-нибудь смогу отмыться для нее достаточно чисто, чтобы смыть с себя годы жестокого насилия и хаоса. Но когда я заглядываю за шторы в поисках ее, моей жены, я вспоминаю тот момент, когда она привела меня в душ и смыла с моей кожи кровь моей жертвы, и обжигающий жар в ее янтарных глазах, желание, потребность…
И я понимаю, что я именно тот мужчина, который дополнит ее.
Темный для ее света.
Я нахожу Виолетту в третьем отсеке и откидываю занавеску, напугав медсестру. Она готовит пакет для капельницы, держа иголку высоко, пока смотрит на меня, впиваясь взглядом в кровь на моем смокинге и коже.