Брак и злоба (ЛП)

— Он будет здесь, Кайлин Деас, — говорит Нора, поправляя вуаль на моих волосах.
Я лишь киваю, не желая объяснять ей, что меня беспокоит. Она была добра ко мне все эти недели и в некотором роде даже похожа на суррогатную мать по мере приближения даты свадьбы.
Она отходит назад, чтобы полюбоваться своей работой, и хлопает в ладоши.
— Я сообщу им, что ты готова. — Я не замечаю мимолетного беспокойства на ее брови.
Она бросает взгляд на свой телефон, прежде чем выйти из гримерной. Она не признается в этом, но я думаю, что она ждет сообщения о том, когда Люциан прибудет в часовню. Я стою перед зеркалом, пытаясь понять и утешить отражающуюся в нем женщину.
Мои длинные темные волосы уложены в классическую французскую прическу. Глаза подведены темно-коричневой тушью, чтобы подчеркнуть драгоценный оттенок радужки. Румяна и нюдовая помада завершают классический, свежий облик невесты мафиозной девственницы в день свадьбы.
Я не имела права голоса при выборе свадебного платья, но это не из-за отсутствия попыток со стороны Норы. В то время я отказывалась верить, что этот день действительно наступит. Я не хотела принимать никакого участия в создании свадебного эскиза и особенно платья. Я надеялась, что мой папа спасет меня от замужества с чудовищем.
Но надо отдать должное Норе, она меня не подвела.
Это платье было создано для балерины.
Украшенное кружевом и пайетками иллюзорный лиф с глубоким декольте расположен над многослойной юбкой из тюля. Конечно, оно белое, но в кружевных нитях прослеживается оттенок шампанского, благодаря чему платье словно искрится при попадании света.
Никакого золота. Согласно итальянской традиции, золото — плохая примета в день свадьбы невесты.
Нора уже говорила мне, что, несмотря на скорую свадьбу, нам удалось соблюсти все итальянские и ирландские традиции. И все это якобы было завернуто в подарок, который Люциан доставил сюда перед моим приездом.
Понимая, что откладывать больше нельзя, я беру светло-лиловую коробку на туалетном столике и с глубоким вдохом, стягивающим корсетом вокруг груди, развязываю белую ленту и открываю подарок.
На ложе из засушенных веточек лаванды лежит нож.
Нож Люциана.
Внутри меня бурлит смесь эмоций. Серебряные ножны украшены изящным узором, вырезанным в виде плетеного узора, который я узнаю, как кельтский. Это тот же нож, которым он отрубил палец моему отцу, угрожал мне… но теперь в нижнюю часть костяной рукояти вставлена голубая жемчужина. Вынув нож из коробки, я обнаруживаю сложенную записку, запрятанную под лавандой.
Надеюсь, этот подарок затронет все традиции. Нож передавался из поколения в поколение, так что я уверен, что он достаточно старый. Для твоего чего-то нового и чего-то голубого в рукоять вставили темно-синий сапфир, который при определенном освещении переливается фиолетовым, напоминая мне о тебе.
Я даже улыбаюсь при этом. Глаза Люциана должны были стать для меня чем-то голубым, но, полагаю, я могу иметь и то, и другое.
Что касается чего-то одолженного, надеюсь, ты не против, но я попросил Мэнникса одолжить подвязку у его жены. Надень сегодня нож.
Я достаю из коробки атласную черную подвязку. Мэнникс женат? Почему-то это удивляет меня больше, чем требование Люциана надеть нож в день нашей свадьбы. Хотя, на самом деле, не должно. Это более чем уместно на свадьбе мафии. И почему-то, когда я сдвигаю подвязку по ноге и прижимаю нож к бедру, я чувствую себя в безопасности, как будто Люциан защищает меня.
Нора просовывает голову в дверь.
— Пора. Твой Люциан здесь. — Я закатываю на нее глаза, но спазм в горле немного ослабевает. Это действительно происходит.
Реальность того, что произойдет дальше, сразу же охватывает меня ужасом.
И дело не в глупом замечании Норы, и не в том, что я не была уверена, что Люциан переживет ту «работу», которая его забрала. Это даже не свадебное волнение, ведь все в зале, ожидающие, когда я пойду к алтарю, знают, что эта свадьба — деловая сделка.
Когда я беру в руки букет лилий и выхожу в коридор, у меня замирает сердце при виде отца. Я не могу поверить, что у него хватает смелости встретить мой взгляд, улыбнуться мне, как будто он просто любящий отец, собирающийся отдать свою дочь.
  
— Виолетта, — говорит он, окидывая меня взглядом. — Ты выглядишь прекрасно. Прямо как твоя мама в день нашей свадьбы.
Тошнота охватывает мой желудок, желчь поднимается, обжигая горло и не давая мне ответить на комплимент. Однако он, похоже, не замечает этого, прикладывая поцелуй к моей щеке. Я стараюсь не показывать своего отвращения и позволяю отцу переплести мою руку со своей.
— Все закончится хорошо, Филия. — Он похлопывает меня по руке. — Вот увидишь.
Слова ободрения, призванные успокоить меня, но все, что я слышу, — это облегчение слабого и морально развращенного человека, который пожертвовал своей семьей, чтобы сохранить репутацию в целости.
Я сглатываю едкий комок в горле и касаюсь воробья над сердцем, зная, что воспоминания о Фабиане всегда будут меня утешать. Воробей дает мне силы перед каждым выступлением, и это не чем не отличается.
Мне предстоит выступить на высшем уровне.
— Я готова, — только и говорю я обращаюсь к Норе, которая стоит в стороне, настороженно наблюдая за захватывающей сценой между отцом и дочерью.
Она кивает, затем щелкает пальцами в сторону Мэнникса. Он открывает дверь часовни. Его настороженный взгляд останавливается на мне, спрашивая, все ли со мной в порядке, и под грудной клеткой что-то слегка трещит. Я киваю, и его жесткое выражение лица теряет грубость.
Мэнникс будет идти позади меня, как цветочник/телохранитель. А Нора выступит в роли подружки невесты. Обычная мафиозная свадьба.
Отвращение к отцу колючей проволокой обвивает мой живот, когда я поднимаю подбородок, позволяя ему опустить вуаль на мое лицо. Мы никогда не сможем полностью узнать своих родителей, но мы должны уметь доверять им. Я считаю, что знала свою маму настолько хорошо, насколько могла. Она была добрым, милосердным человеком, любящей матерью. Если в жизни она чувствовала себя достаточно отчаянной, чтобы рискнуть завести роман с другим мужчиной, с соперницей своего мужа, значит, у нее были на то причины. Ее нет здесь, чтобы спросить или защитить себя, поэтому единственное, что я могу сделать сейчас, — это принять лучшее в ней и довериться ей.
Из всей ее жизни я могу простить ей один проступок.
Я не могу простить своего отца.
Его ждет расплата.
Но сначала я должна пережить сегодняшний день.
Я сжимаю в руках перевязанный лентой букет, когда мы проходим через двери. Классические арфовые ноты баховской «Канноны» наполняют зал собора, и я исчезаю где-то внутри себя, когда мы начинаем идти к алтарю.
Странно входить в зал, зная, что никого из моих друзей здесь нет, но это и к лучшему. Как я объясню им эту жизнь? Как я объясню, что я была изолирована от компании с мононуклеозом и вдруг — бац! Я выхожу замуж. За человека, о котором я никому из них не рассказывала.
С тех пор как я вернулась к занятиям несколько дней назад, мне было достаточно одного приветствия Лилиан и Дарси. Я почувствовала, что в мою жизнь вернулась хоть какая-то нормальная жизнь, хотя она никогда не будет такой, как прежде. Хотя Лилиан заметила во мне что-то другое, но ее комментарий был о том, что моя болезнь, должно быть, пошла мне на пользу, поскольку она сказала, что никогда раньше не видела, чтобы я танцевала так страстно, так искренне и бесстрашно.
Возможно, это была эйфория от того, что я снова в классе и танцую…
Но когда я поднимаю глаза от прохода и мой взгляд находит Люциана в конце, я понимаю, что причина в нем.
Чтобы достичь своей мечты, мы должны выйти из зоны комфорта. Мы должны ломаться, снова и снова. Мы должны ковать свою решимость в адском пламени, чтобы укрепить свою решимость и противостоять всем, кто хотел бы нас уничтожить.