Брак и злоба (ЛП)

Кресты. Черепа. Кости.
Люциан стоит в моей комнате, как часовой, мой тюремщик с ключом наперевес.
Поначалу я с ужасом ждала ночи, ждала, когда он придет в мою комнату. Каждый вечер, как по часам, он стучал в дверь и входил. Садился на скамейку. Приказывал мне танцевать.
И я танцевала. Я освобождала свой разум, прежде чем двигаться под музыку, совершенствовалась, каждый шаг был спонтанным и подпитывался только моей страстью. Я верила, что если докажу ему, насколько я предана своему таланту, что я не позволю ему сломать меня, то в конце концов выиграю.
Но какова награда?
Посещение танцевального коллектива? Я вообще еще в нем состою? Смогу ли я вернуться к той жизни после всего?
Моя свобода? Выход из этого вынужденного брака? Мысль о том, что я уеду и больше никогда не увижу Люциана, по какой-то необъяснимой причине заставляет меня чувствовать себя плохо. Он впился в мою кожу, как рак.
Токсичный. Опасный. Поглощающий.
Я знаю, что это опасно, что это рискованно, но, как если бы я заставила себя проглотить лекарство, которое сделает меня еще более больной, прежде чем начнется исцеление, я уже впустила его тьму внутрь, и мне нужно лекарство.
Если я когда-нибудь выберусь из этой темной временной петли, мне нужно ответить на вопрос о нас.
Проходили недели, и страх превратился в некую форму стокгольмского синдрома, когда он не стучал в мою дверь ровно в десять часов, я боялась, что он вообще не придет.
Я превратилась в извращенную версию самой себя. Чувства, которые я испытываю, желание, которое вызывает его жестокий взгляд на мое тело, когда я танцую, — это так же извращенно и опасно, как Cosa Nostra.
Я не принадлежу этому миру, но какая-то извращенная часть моей психики жаждет попробовать — всего один удар, чтобы удовлетворить любопытство, — и тогда я узнаю его навсегда.
Как при сильной простуде, я могу вымыть Люциана Кросса из своего организма и уйти.
С той ночи, когда он напоил меня водой и оставил полумертвой в моей комнате, он не прикоснулся ко мне ни разу.
Он смотрит, как я танцую, в его голубых глазах пылает жестокость, мышцы напряжены в ожидании возмездия, но он не подходит ко мне. Он не смотрит на меня дольше, чем нужно, чтобы признать мое присутствие в его доме. Как будто я существую только в те моменты, когда он желает моей боли, а все остальные секунды дня и ночи я нахожусь в бездействии.
Я здесь для того, чтобы нести наказание от имени моей семьи до того момента, когда его гнусный план будет реализован.
Я боюсь не только за свою семью, но и за себя. Чем больше он игнорирует меня, отказывается прикасаться ко мне, говорить со мной, смотреть на меня, тем сильнее я жажду, чтобы он сделал все это и даже больше.
Это безумие должно прекратиться.
Звяканье столового серебра о стекло отвлекает меня от мрачных мыслей, и я смотрю на своего дядю Карлоса, который поднимается с места во главе стола.
Вечеринка по случаю помолвки проходит в принадлежащем моей семье итальянском ресторане. Полагаю, это считается беспристрастным, в то время как проведение его в особняке Люциана или в доме моего отца таковым не является. Присутствуют кузены, с которыми я не общалась много лет, отец и Маркус, которого мне захотелось обнять, но я с облегчением улыбнулась своему старому телохранителю.
Люциан сидит напротив меня, и он мастерски избегает зрительного контакта.
Мой папа постарался подготовить меня к ужину. Когда мы только приехали, он отозвал меня в сторону и прошептал на ухо:
— Ты научишься принимать свою жизнь, figlia mia.
Говорилось и о том, что мама хотела бы, чтобы я улыбалась, играла роль, поступала правильно по отношению к семье.
Ни моя мать, ни Фабиан не одобрили бы того, что происходит здесь сегодня. Я не уверена, что кто-то из них смог бы это предотвратить, но я точно знаю, что они не ожидали бы, что я проглочу это с ехидной улыбкой.
Я просто ответила на утверждения отца нейтральным выражением лица, прежде чем задать ему единственный животрепещущий вопрос, который у меня был к нему с той ночи, когда он оставил меня в чужом доме:
  
— Что еще Люциан имеет против тебя, папа? — Его яростный отказ только еще больше разочаровал меня, и я оставила его, чтобы занять свое место за столом.
Сидя здесь, среди своей семьи, с бокалом шампанского, поднятым в тосте за отработанную речь дяди Карлоса, я никогда не чувствовала себя такой одинокой. Это боль до костей, которая заставляет меня понять, почему я заполнила свои дни балетом и тяжелой рутиной.
Физическая боль терпима. Эмоциональная боль — это болезнь, изматывающая душу и разрушающая ее целиком.
Если долго не останавливаться, чтобы почувствовать боль, то можно сымитировать довольную жизнь.
— За моего прекрасного друга, — поднимает тост дядя Карлос. — И за новый союз, который мы принимаем в семью. Салют!
Я выпиваю одним глотком шампанское и беру у проходящего мимо официанта еще один бокал. Поднося бокал к губам, я чувствую на своем лице жжение от взгляда Люциана. Я заглядываю в бокал через край, затем опустошаю его.
Когда я опускаю бокал на стол, его глаза сужаются, а челюсть сжимается. Мои губы кривятся в улыбке, поскольку я наконец-то нашла способ привлечь его внимание, хорошее или плохое. Похоже, сегодня я еще могу улыбаться.
Я поднимаю палец, чтобы попросить еще шампанского, и рука Люциана сжимает мою на столе.
— Думаю, с тебя хватит. Съешь что-нибудь.
Мне кажется, что каждая пара осуждающих глаз за столом видит меня насквозь, какой слабой я стала, как сильно я поддалась врагу. И я решаю стоять на своем.
— Я хочу пить, — громко шепчу я ему, принимая еще один бокал. Его челюсть подрагивает, рука крепко сжимает мою, стальные глаза угрожающе смотрят на меня. — Уверена, что в ближайшем будущем меня ждет наказание, но это так вкусно… — Я делаю глоток. — Ммм. Стоит того.
Я давлю на него. Я веду себя как ребенок, в чем он впервые обвинил меня, но его внимание, пусть даже направленное с яростью и жаром, лучше, чем холодная, молчаливая пустота.
— Пусть сегодня все будет по-твоему, Кайлин Биг, — говорит он, намекая, что скоро он добьется своего. Он возвращает руку на свою сторону стола и делает щедрый глоток бурбона, не сводя пронизывающего взгляда с моего лица, заставляя меня покраснеть от его угрозы.
Шампанское шипит в моих венах. Я не уверена, какова моя цель, но я полна решимости вывести его на чистую воду, и все из-за тех пяти секунд, когда он ослабил бдительность — всего один раз, — позволив мне разглядеть человека, скрывающегося под монстром.
Какая-то часть меня — скорее всего, наивная — хочет верить, что я смогу заставить его появиться снова.
Моя кузина Кира что-то говорит, и я поворачиваюсь к ней.
— Что это было?
— О, — говорит она со смехом. — Я просто сказала, что не могу поверить, что до свадьбы осталось всего пара недель. Все ли уже спланировано? Тебе нужна какая-нибудь помощь?
Ее комментарий возвращает меня к реальности ситуации.
Это не игра. После свадьбы с моей семьей произойдут плохие вещи. Мой отец знает об этом, и я должна хранить его тайну, чтобы защитить его.
Но кто защитит меня?
У меня внезапно закружилась голова, и я отставила бокал с шампанским.
— Спасибо, Кира. Но я думаю, что все уже улажено. — Оправдываюсь я, вставая. — Мне нужно в туалет.
— Не обращая внимания на суровый взгляд Люциана, я маневрирую в сторону задней части ресторана. Закончив с туалетом, я мою руки, позволяя прохладной воде смыть с моей кожи жар.
Когда я протискиваюсь в дверь дамской комнаты, Мэнникс ждет меня в узком коридоре. Он смотрит на меня вопросительным взглядом.
Я поднимаю руку.
— Я в порядке. Просто… слишком много выпила.
— Я заметил, — замечает он.
Я кладу руку на бедро.
— Неужели каждый мужчина здесь отвечает за мое потребление алкоголя? — Легкая улыбка озаряет его обычно стоическое лицо.