Мисс Совершенство

– Уму непостижимо! Только твой отец мог придумать нечто подобное, – возмутился Гордмор. – Мне кажется, судя по коварству, в нем есть что-то восточное.
– Ты имеешь в виду макиавеллиевское? – уточнил Алистер.
– Наверное, нелегко жить, когда у одного из родителей такой сильный характер, – заметил Гордмор. – Однако не могу не восхититься им. Он блестящий политик. Об этом все в парламенте знают и трепещут перед ним. Ты не можешь не признать, что его стратегия превосходна. Он нанес точный удар в твое самое слабое место: использовал твое нежное отношение к двум неотесанным верзилам, которых ты считаешь младшими братьями.
  
– Слабые места не имеют к этому никакого отношения, – возразил Алистер. – Хоть братья мне и досаждают, но я не могу допустить, чтобы их из-за меня обобрали.
– И все же ты должен признать, что отец заставил тебя нервничать, а это уже немало. Я помню, что когда хирург поставил тебя в известность, что придется отрезать ногу, ты сказал: «Какая жалость! Мы с ней так крепко привязаны друг к другу». Я стоял рядом и то плакал, то что-то бормотал, а ты, растоптанный почти до полусмерти, был хладнокровен, словно сам Железный герцог [1].
Сравнение было абсурдным. Войска под командованием герцога Веллингтона одерживали победу, тогда как Алистер всего лишь терпел, пока его не спасли. А что касается его поведения, то почему, если уж он был таким спокойным, у него нет отчетливой картины происходившего? Почему у него остались лишь обрывки воспоминаний?
Он повернулся спиной к окну и пристально вгляделся в человека, который не только спас ему жизнь, но и позаботился о том, чтобы он сохранил свои конечности, и сказал:
– Тебе бы мои тренировки, Горди! У тебя нет старшего брата, только сестра, тогда как у меня их аж два, и оба лупили меня и мучили с тех пор, как я научился ходить.
– Моя сестра находила другие способы надо мной измываться, – возразил Гордмор.
Надев сюртук, он придирчиво оглядел свое отражение в зеркале. Он был светловолос, немного ниже Алистера и чуть более плотного телосложения.
– Мой портной творит чудеса с куском ткани, – заметил Гордмор, – я трачу на одежду кучу денег, но тем не менее уступаю тебе в элегантности.
Больную ногу Алистера свело судорогой, и он с трудом дохромал от окна до ближайшего кресла.
– Дело в том, что сейчас в моде полученные на войне раны.
– Нет, все дело в тебе: ты даже хромаешь с особым шиком.
– Уж если ты обречен хромать, надо делать это как следует.
Гордмор улыбнулся, а друг заметил:
– Как бы то ни было, я очень благодарен тебе: если бы не ты, я лежал бы сейчас как бревно.
– Не просто бревно, – возразил Гордмор, – а подгнившее. Насколько я помню, процесс был в активной фазе.
Он подошел к небольшому шкафчику и достал графин и бокалы.
– Я думал, мы идем куда-то поразвлечься, – удивился Алистер.
– Мы пойдем, чуть позже. – Гордмор наполнил бокалы. – А сейчас я хочу поговорить с тобой о канале.
 
Глава 1
 
Дербишир, 16 февраля 1818 года
Мирабель Олдридж вышла из конюшни и направилась по посыпанной гравием дорожке к особняку, и, когда поворачивала к цветнику, из кустов неожиданно выскочил лакей Джозеф.
Мисс Олдридж недавно исполнился тридцать один год, но выглядела она гораздо моложе, а сейчас – с растрепавшимися на ветру золотисто-рыжими волосами, раскрасневшимися щеками и сверкающими после прогулки глазами – казалось почти юной. Тем не менее решения в этой семье принимала именно мисс Олдридж, и именно к ней, а не к ее отцу обращались слуги, когда возникали проблемы, возможно, потому, что ее родитель сам нередко создавал проблемы.
Неожиданное появление запыхавшегося Джозефа подсказало ей, что сейчас именно такой случай.
– Прошу прощения, мисс! К мистеру Олдриджу пожаловал какой-то джентльмен: ему назначена встреча. Это правда, потому что мистер Бентон говорил, будто своими глазами видел, что имя посетителя записано в книге собственной рукой хозяина.
Это казалось невероятным, но если мистер Бентон, дворецкий, заявил, что сам видел такую запись в ежедневнике хозяина, значит, так оно и есть.
Мистер Олдридж никогда никому не назначал встреч. И если соседи желали увидеться с отцом Мирабель, им следовало договориться о встрече именно с ней. Те, кто приезжал по делам, связанным с поместьем, к Хиггинсу, доверенному мистера Олдриджа, тоже обращались к Мирабель.
– А почему бы этому джентльмену не поговорить с Хиггинсом? – спросила Мирабель лакея.
– Мистер Бентон говорит, что так не положено, потому что мистер Хиггинс для посетителя слишком мелкая сошка, так как этот джентльмен, мистер Карсингтон, является сыном какого-то графа. Мистер Бентон знает, какого именно: вроде бы его фамилия заканчивается на «гейт», только не Биллингсгейт и не из тех, которые из Лондона.
– Карсингтон, – задумчиво произнесла Мирабель, – это фамилия графа Харгейта.
Да, она знала это старинное дербиширское семейство, но связи с ним не поддерживала и визитами не обменивалась.
– Да, мисс, это самое имя. Кроме того, джентльмен героически сражался при Ватерлоо, поэтому мы проводили его в малую гостиную как респектабельного гостя. Мистер Бентон предупредил, что его не следует заставлять долго ждать, поскольку он важная персона.
Мирабель окинула критическим взглядом свою одежду и обувь. Все утро с небольшими перерывами лил дождь. Комки грязи прилипли к промокшей юбке; сапожки, пока она шла от конюшни, тоже покрылись слоем грязи. Шпильки давно потерялись, и волосы высвободились из прически, а уж о состоянии шляпки лучше вообще не думать.
Что же делать? Появляться в таком виде просто неприлично, но чтобы привести себя в порядок, потребуется время, а знаменитого героя Ватерлоо и без того уже заставили ждать дольше, чем позволяли правила хорошего тона.
Подхватив юбки, она помчалась к дому.
Дербишир был совсем не тем местом, где Алистеру хотелось бы находиться в настоящее время. Сельская жизнь его не привлекала. Он предпочитал цивилизацию, иными словами – Лондон.
Олдридж-холл находился в захолустном углу унылого скалистого края, но Гордмор, которого свалил в постель жесточайший грипп, тем не менее успел живописать ему все прелести этой дикой местности: «Туристы приезжают туда полюбоваться сельскими пейзажами. Ипохондрики пьют целебную минеральную воду и плещутся в минеральных ваннах. Там отвратительные дороги, нет ни театров, ни оперы, ни клубов, и ничего не остается, кроме как глазеть на горы, долины, скалы, ручьи, коров и овец».
В середине февраля даже эти скудные достопримечательности отсутствовали. Пейзаж был в коричневых и серых тонах, а погода – сырая и холодная, но интересы Гордмора – а следовательно, и Алистера – были сосредоточены именно здесь, и проблему следовало решать немедленно, не дожидаясь лета.
Олдридж-холл представлял собой монументальное строение, которое с годами утратило свою форму из-за многочисленных пристроек, но было крайне неудобно расположено: в конце протяженного участка, который местные весьма остроумно называли дорогой, а на деле это была узкая, изрытая колеями тропа, в сухую погоду покрытая пылью, в сырую – грязью.
Алистеру сначала показалось, что Гордмор преувеличивал, описывая состояние дорог, на самом же деле оказалось, что, напротив, несколько приукрасил картину. Трудно представить себе еще какое-то место в Англии, где просто необходимо было проложить канал.
Осмотрев коллекцию картин, украшавших стены малой гостиной, среди которых было несколько превосходных египетских пейзажей, и изучив орнамент ковра, Алистер подошел к застекленной двери и выглянул наружу. Дверь выходила на террасу, откуда открывался вид на цветники, за которыми на склоне располагался парк, а дальше виднелись живописные холмы и долины. Но он не замечал их красот. Его внимание привлекла девушка, которая подхватив юбки, взбегала по ступеням террасы. Шляпка ее сбилась набок, и вокруг лица плясали золотистые кудряшки.