Пустошь (СИ)

- Знаешь, - подкуривая, проговорил Орочимару. - Нам с ним пришлось даже переехать в этот город. В моём небольшом городишке слухи распространяются слишком быстро, а люди слишком злые и ограниченные, чтобы дать таким, как мы, жить спокойно…
Орочимару поморщился, словно вместо ментолового дымка втянул в глотку зловонный душок тлена.
  
- Мы переехали сюда, и стало просто невыносимо игнорировать симптомы. Они становились сильнее… Тогда-то я и заставил его пойти в больницу…
- Его? Ты не хочешь говорить имени? - перебила Цунаде, и Орочимару лишь отрицательно качнул головой:
- Имя - это прах. Просто звук. А я не хочу…
- Понимаю…
- Я тогда уже работал вместе с Джирайей в одной из больниц. Признаюсь, я был рад встретить друга, который, кажется, был единственным человеком во всём мире, не желающим смерти мерзким извращенцам. Он был. Это казалось главным…
Голос мужчины стал блёклым и вовсе механическим, словно история подходила к своей самой неприятной части.
- У каждой болезни есть лицо…
…И зачастую оно безобразно. Орочимару много читал, много видел, но никогда не испытывал на собственной шкуре всего того ада, через который ему пришлось пройти в следующие полгода.
Его друг, человек, к которому он испытывал то, что в обществе называют однобоким словом «любовь», увядал на глазах.
Каждый приступ забирал его, разбирал по кусочку, пока не остался лишь каркас прежнего человека.
Тогда-то он и рассказал, что такая же болезнь была и у его отца. Стало ясно желание этого странного парня жить на всю катушку, так, будто бы завтра и не будет…
- Когда его отец умер, он понял, что и ему жить не долго, - мрачно кивнул Джирайя. - И привык жить с этой мыслью, как будто так оно и должно было быть…
Наруто прикусил губу. Он даже представить не мог себе, как это - жить с таким тягостным ожиданием. Смотря на Саске, он не мог даже представить себе, что может испытывать Учиха, стоящий перед пропастью, на самом краю рассыпающейся под ногами земли.
- То есть…он знал и скрывал это от Орочимару?
- Да, - кивнул вновь Джирайя. - Ото всех. Насколько это можно было скрыть. А потом начались приступы, и всё стало ясно. К тому времени Орочимару уже перебрался в этот город, и мы несколько лет работали вместе. Когда Орочимару привёл его ко мне на приём, то я сначала не понял, чего от меня хотят…
…А потом всё стало на свои места. Орочимару боялся. Он был напуган тем, что творится с его близким человеком. И хоть тот признался в своём диагнозе, Орочимару всё равно не мог поверить в это. Хотя сам всё видел ещё задолго до того, как дружба переросла в нечто…большее.
Увы, анализы всё подтвердили.
Кроме одного - можно было сделать операцию и остановить рост болезни.
Слишком рискованно.
Опасно и непредсказуемо.
Тогда Орочимару и тот парень отказались и ушли.
Кажется, с того момента Джирайя не видел своего друга в больнице в течение двух месяцев. Говорили, что Орочимару взял больничный или же отпуск, а разъяснить ситуацию не получалось - мужчина выключил телефон. Телефон его друга так же был мёртв.
А потом этот самый парень заявился к Джирайе сам. Он сильно сдал, став очень бледным и слабым, то и дело озирался по сторонам. Но одно он знал точно - ему нужна операция. Ради Орочимару…
- Он хотел пойти на риск ради меня, - сцепив сигарету в пальцах слишком сильно, проскрежетал Орочимару. - Зная, во что это может вылиться, зная, что ему это противопоказано… Слишком большой риск, Цунаде.
Психологу казалось, что побледнеть ещё больше и так не блещущий загаром мужчина не мог, но она ошиблась. Узкое лицо будто бы заострилось, и его глаза в наступающей тьме страшно сверкали, отражая то ли огонёк сигареты, то ли какое-то сжигающее его изнутри чёрное пламя.
- И Джирайя, зная, что операцию делать было нельзя, всё равно…послушался его. Наш общий знакомый был слишком мягкосердечным, слишком наивным чёртовым сыном.
Недокуренная сигарета искрой полетела в ближайшие кусты, и Орочимару отвернулся, убирая руки в карманы плаща.
- Каким-то чудом ему удалось договориться об операции…
…И в один из дней операция была проведена.
Орочимару успел лишь под конец оной, влетев в кабинет своего друга в надежде, что ещё успеет, удержит и не даст свершиться непоправимому.
Но всё было кончено…
Нет, тогда Джирайя не сообщил о смерти пациента. Всё оказалось так, как и предсказывал Орочимару.
Его близкий превратился в овощ. В оболочку для души. Такую же неподвижную и тихую, как и пластиковая кукла.
Тогда Орочимару казалось, что он сможет убить Джирайю голыми руками. Ему хотелось разорвать бывшего друга на куски, хотелось сжечь больницу, кричать и ругаться. Всё, чтобы выплеснуть всю ту внутреннюю боль.
Ему хотелось упасть и умереть на месте. Слишком невыносимы были эмоции.
И тогда их не стало. Больше никогда в жизни он не чувствовал ничего, словно перегорев однажды…
- Но ведь твой друг остался жив.
- Цунаде, я был готов к его смерти. Он был готов умереть ещё задолго до нашей встречи, - устало проговорил Орочимару. - И я бы принял его смерть. Не знаю, наверное, было бы также больно, но…я бы знал, что нет больше мучений.
- А они были, - поджала губы психолог.
- Были. И его, и мои. И, наверное, даже Джирайя мучился так сильно, что ушёл сюда.
Орочимару обвёл взглядом тёмный двор и шикнул:
- Тогда я уничтожил его карьеру. И уничтожил всё, за что он мог бы зацепиться. Я отомстил. А потом…
…Когда смотришь в глаза куклы всегда жутко, когда смотришь в лицо маникена тело обхватывает немым ужасом. Кажется, что застывшая пластиковая маска вот-вот дрогнет, но она остается неподвижной. Они только смотрят и безграничная грусть в их глазах…
Орочимару с лихвой познал все эти ощущения, наблюдая и ухаживая за своим близким. Он долгие ночи думал о том, узнаёт ли его это существо, может ли мыслить, чувствовать?
И пришёл к выводу, что может.
Глаза - вот что остаётся у нас от души. И было нестерпимо видеть, как эта, заключённая в отмершее и ненужное тело, душа мечется в своей клетке из костей и плоти, связанная жилами и венами.
Слёзы…их Орочимару утирал с бледных заострившихся скул слишком часто, не смея даже показать свою боль, запирая её внутри. Его тело стало тоже чем-то вроде оболочки для эмоций. Он пытался улыбаться, пытался…
Но видел лишь боль в глазах этого человека, а потом он начал отказываться от еды. Орочимару сначала пытался заставить его есть, но вскоре понял, что заставляет жить.
И боль в глазах приобрела совершенно другую глубину. Это была мольба об смерти. О таком желанном, но до сих пор не пришедшем.
Это было сделать до ужаса просто. Двойная доза морфия, который раньше спасал от болевых приступов, спасла и в этот раз от пустого существования.
  
Сидя рядом с остывающим телом и чувствуя, как грудь вновь разрывают чёрные шипы, Орочимару впервые за много дней выпустил свои эмоции. И они бежали по щекам, разрезая фарфоровую маску, размывая её.
Злость на себя, злость на Джирайю,злость на Судьбу переросла в нечто большее. В желание закончить всё здесь и сейчас, в желание прекратить боль, что росла в сердце с каждым вздохом.