Порочное полнолуние (СИ)
— Никогда не пойму, зачем ради веры отказываться от женщин, — Герман садится, а затем валится на бок. — Это же нелогично. Бог же вас создал с желанием и стремлением размножаться.
— Мы выше этого…
— Мы — это мужики в платьях и с крестом на шее? — уточняет Герман.
Шуршит листва, и я выглядываю из-за ели. Священник с закрытыми глазами семенит ко мне. Какой он все-таки странный.
— Герман, будь добр.
Герман с бурчанием поднимается, перетряхивается и встает на задние лапы, обращаясь в сутулое чудовище:
— Что же вы все такие упрямые?
Оборотень подводит священника под локоть ко мне, и я нервничаю: очень некомфортно стоять перед ними голой и беззащитной.
— Ты знаешь, что делать, — священник морщится.
Герман прижимает уши, вспарывает свою ладонь когтем и с ожиданием глядит на меня.
— Опять? — я нехотя протягиваю руку, на которой красуется шрам.
Скрежещу зубами от боли, когда Герман хладнокровно проводит когтем по нежной коже, и медленно выдыхаю. До хруста стискивает кисть, и священник накрывает наши ладони своими, зачитывая тихую молитву на латыни.
Каждое слово, что слышится мне зловещим наговором, отдается гулом в ушах и острой пульсацией в ране. Дергаюсь. В позвонках, костях, мыщцах и венах трепещут тонкие черви, что ползут к ране, повинуясь голосу священника. Я хочу вырваться, сбежать, но сквозь всхлипы и боль напоминаю, что я должна вернуться домой смертным человеком. Тысячи ржавых игл рвут плоть, и я вся сама, как открытая рана, что посыпали солью.
— Не сопротивляйся! Вспомни о своей ненависти!
А нет этой ненависти. Есть только боль, голод и желание прекратить пытку. Мой крик перетекает в вой, и я вырываю руку из ослабевшей ладони Германа.
— Полли!
Я хочу домой под одеяло, ласковых объятий с кружкой горячего чая с медом и куском шоколадного торта. С громким и жалобным поскуливанием бегу наутек, теряя связь с реальностью и подчиняясь пушистой теплой тьме.
Глава 28. Шоколад и радость
Из темноты и тишины меня вырывает чавканье и вкус сладкого шоколадного бисквита с молочным кремом на языке. Причмокиваю, и кто-то ласково треплет меня за ухо.
— Ее не вывернет? — слышу обеспокоенный голос Чада.
Промаргиваюсь. Лежу на полу у окна в библиотеке. Передние лапы и морда покоятся на коленях Эдвина, который кормит меня шоколадным тортом, приговаривая, какая я умница. Крис и Чад сидят в креслах у столика по центру библиотеки с книгами в руках и лениво перелистывают страницы. Такие загадочные и серьезные в пижамных штанах в клеточку. Чад пропускает распущенные волосы через пятерню и с улыбкой переводит взгляд со страниц на меня.
— Привет.
Хвост бьет по полу, и облизываюсь, очарованная взором желтых волчьих глаз.
— Я же говорил, святоша налажает, — Крис перелистывает книгу. — Еще и деда чуть удар не хватил из-за его фокусов.
Встревоженно сажусь, и Эдвин душит меня в объятиях, уткнувшись в холку носом.
— Жив? — едва слышно спрашиваю я.
— Ага, — разочарованно отвечает Крис. — Мне кажется, голову ему отруби, а она вновь отрастет.
— Живучий гад, — ухмыляется Чад.
— Полли… — шепчет Эдвин в шерсть, и я старательно под его смех вылизываю лицо.
Сладкий пупсик. Так бы и съела. Замираю с высунутым языком, когда двери в библиотеку отворяются, и из темноты коридора выходят испуганными тенями мои родители.
— Смелее, дорогие гости, — между бледным отцом и заплаканной матерью вклинивается Герман, приодетый в твидовый костюм-тройку цвета корицы.
Где тот жалкий старик в затасканном халате? И какого черта тут делают мои родители? Удивленная метаморфозой Германа в престарелого джентльмена встряхиваю ушами и с жалобным подвыванием кидаюсь к взвизгнувшей от страха матери.
Валю ее с ног, облизываю лицо, ныряю головой под руки, что отпихивают меня, а затем бросаюсь на отца, который тоже оказывается на спине и с криками пытается отползти к книжным шкафам.
— Долгожданное воссоединение любящей семьи, — Герман прячет руки в карманы брюк и с кривой ухмылкой наблюдает за тем, как я мечусь между папой и мамой, слюнявя их лица, шеи и руки. — Я готов расплакаться.
Ловко увернувшись от моего языка, отец хватает меня за уши, вынуждая замереть, и в ужасе всматривается в глаза:
— Полли?
— Ага! Полли! — опять возюкаю языком по его лицу, и рвусь к рыдающей матери. — Ма! Ма! Ма! Это же я! Полли!
Мама с отчаянным и истеричным всхлипом заключает меня в объятия, прижавшись грудью к моей, и кладу морду на ее плечо, яростно елозя хвостом по полу. Слышу треск костей, и мои руки обвивают родную и любимую шею.
— Мамочка! Я так скучала!
— Господи, — слышу сиплый голос отца, и Эдвин со вздохом накрывает мои плечи пледом.
— Полли, — шепчет мама, отпрянув, и обхватывает лицо холодными ладонями, — что они с тобой сделали?
— Взяли в плен, а потом обратили в зверя, — с обиженным хныканьем и в слезах ее вновь обнимаю. — Ма, я съела мышь! Вместе с кишками!
— Не драматизируй, — кряхтит Герман.
Отец неуклюже поднимается на ноги, шагает к нему, и путь преграждает Чад:
— Без глупостей.
И получает заслуженный удар в челюсть. Отшатнувшись в сторону, Чад прижимает ладонь к лицу и одобрительно хмыкает. Сзади к отцу подскакивает Крис, и с рыком заламывает его руки за спину.
— Вы превратили мою дочь в собаку! — папа предпринимает безуспешную попытку вырваться. — Подонки!
— В волчицу, — невесело отзывается надо мной Эдвин.
— Да и не мы ее превратили, — Чад с хрустом вправляет челюсть и оглядывается на смеющегося Германа.
— Да, — тот разводит руками в стороны. — Как я и говорил, мы с вами породнились, уважаемые. Конечно, человеческому разуму не понять, но я теперь прихожусь отцом вашей дочери. Отцом по волчьей крови. Это важно.
— Это какое-то безумие, — сипит мама, поглаживая меня по спине.
— Но мало того, — Герман обходит нас по кругу, — мои якобы внуки, в которых нет ни капли моей крови, обручены Луной с нашей дочерью. Все трое. Вот это и есть безумие, которому даже я удивлен.
— Что? — непонимающе спрашивает папа и вновь дергается в руках Криса.
— Она наша истинная пара, — тихо отзывается Эдвин.
— Что?! — повышает голос папа, выпучившись на него.
— Мы любим ее, а она нас, — торопливо поясняет Эдвин и неловко улыбается.
— О, это не любовь, — Герман отталкивает с пути Чада и всматривается в лицо отца, — это куда хуже, мой друг. Любовь приходит и уходит, а тут до самой смерти им быть скованными цепями. Такие дела.
— Вашей дочери стоит привести себя в порядок, — в библиотеку царственно вплывает Ида, — а нам выпить и серьезно обсудить сложившуюся ситуацию, которой я, как и вы, не рада.
— Про выпить — отличная идея, — Герман энергично разворачивается на пятках и шагает прочь из библиотеки. — В горле пересохло.
Не желаю выпускать из объятий мать, и Ида надменно соглашается, что сейчас мне не помешает побыть рядом с родительницей. Крис выволакивает упирающегося отца, и Чад с Эдвином следуют за ними, мрачно переглянувшись.
— Полли, — тоскливо шепчет мама. — От тебя странно пахнет. Шоколадом и немытой собакой.
Она осторожно встает, утягивая меня за собой и слабо улыбается:
— Идем, солнышко.
Я опять со всхлипами обнимаю маму, и та тихо покряхтывает в моих руках:
— Ты меня раздавишь, Полли.
Глава 29. Самонадеянность
Мама, пребывая в шоке, в молчании и ласковых улыбках искупала меня, как маленькую девочку, закутала в полотенце и уложила в кровать, накрыв одеялом. Затем прилегла рядом и обняла. Молча.
Наверное, обычные люди, столкнувшись с необъяснимым, не готовы к расспросам, и их любопытство задавлено страхом. Я чувствую запах тревоги в крови мамы. Как я могу ее успокоить, если сама в панике от того, что я теперь не человек?