Люди ночи
Кройцберг сказал тихо:
– Donner und Blitzen?.. [9] Toll. All ganz’ toll [10].
Затем повернулся к Рулину и добавил:
– Разумеется, я составлю об этом полный отчет.
– Разумеется, – ответил Рулин.
Кройцберг побрел обратно к машине. Он помедлил мгновение, глянул на Доннер – та выдула пузырь из жевательной резинки и помахала рукой, – сел в автомобиль и уехал.
Доннер выплюнула жвачку на траву.
– Думаешь, он напишет в отчете про «Доннер и Блитцен»?
– Если верить досье, он очень дотошен.
– Он придурок.
– В Управлении «К» его считают придурком, заслуживающим всяческого доверия.
Доннер нахмурилась:
– Так мне теперь называть свой пистолет дурацким именем? Из-за того, что ты захотел кого-то пугнуть?
– Убедить его, Кэрри, убедить. Что бы ни думал сейчас Кройцберг, он точно убежден, что мы очень, очень серьезно относимся к содержимому портфеля. – Рулин встал, сунул компьютер под мышку, отряхнул брюки. Потом глянул на дорогу, по которой уехал Кройцберг. – Именно это он и скажет своим нанимателям.
– Которым?
– И тем, и тем. Но Москве в первую очередь. Для Кройцберга его приоритеты очень важны.
Они двинулись вдоль берега к военным и крану.
Река под краном забурлила. Цепи скрежетали, машина гудела от нагрузки. Над водой показались фары, похожие на глаза исполинской лягушки, из прорезей в светомаскировочных крышках текла грязь.
– Смотрел «Психо»? [11] – спросила Доннер.
Джип медленно вылезал на поверхность, отовсюду хлестала вода с мелкими камушками. За сорок лет машину наполовину занесло, аквалангисты отчасти ее раскопали, но все равно она была облеплена грязью по бамперы. Белая звезда на пассажирской дверце – аквалангист, нашедший джип, счистил с нее ил – блестела неожиданно ярко.
Водитель сидел на сиденье более или менее прямо, одна рука вывесилась за дверцу. С такого расстояния лицо у него было несколько карикатурное – рот очень, очень широко открыт. Некоторые военные заметно нервничали. Рулин предполагал, что некоторых стошнит – в таких случаях всегда тошнило как минимум кого-нибудь одного. Реки, гробницы, пирамиды, неважно – уже много лет новые открытия были связаны для него с запахом рвоты.
– Хорошо, подержи так, – сказал он крановщику. – Пусть вода немного стечет.
Утреннее солнце вспыхнуло на хлещущей из джипа воде, и грязные струи засверкали алмазным дождем.
Небо над Эдинбургом было пасмурным, но не бесцветным – по нему бежали акварельные тучи всех оттенков серого, индиго и стали.
Аллан Беренсон запахнул плащ, надвинул фетровую шляпу и пошел через дорогу, отделяющую большой сетевой отель от крохотной гостиницы, где он остановился и где его ждали. Электрическая вывеска большого отеля влажно светилась в тумане, стеклянный фасад поблескивал, словно сверток в полиэтиленовой пленке. Гостиничка впереди была темной и готической под дождем – тихая, чуть мрачная, но бесконечно более уютная.
– Добрый вечер, доктор, – сказала пожилая толстуха за стойкой, когда Беренсон забирал ключ. – Сыровато сегодня.
– Да, немножко.
– Прислать вам в номер чаю?
– Буду очень признателен, миссис Кроми. Два, пожалуйста. Мне с молоком, даме – с лимоном.
Миссис Кроми кивнула и заговорщицки улыбнулась:
– Я мигом заварю, доктор.
Беренсон улыбнулся в ответ, поднялся по лестнице, тихонько постучал и открыл дверь. Номер – однокомнатный, десять футов на двадцать – был обставлен потертой мебелью более или менее в одном стиле: моррисовское кресло, трельяж, чайный столик, двуспальная кровать. Женщина в синем трикотажном платье сидела на кровати и снимала чулки.
– Не так скоро после лестницы, – очень тихо проговорил Беренсон. – У меня сердце не выдержит.
– В таком случае я не позволю тебе расстегивать пуговицы.
– Нет уж, позволь. – Он подошел, провел рукой вдоль застежки на спине платья, затем поцеловал женщину в шею. – Однако миссис Кроми принесет чай. Давай дождемся ее.
– И долго…
В дверь постучали. Беренсон открыл дверь и принял поднос. Затем повернулся и ногой захлопнул дверь. Женщина сидела на кровати очень прямо, смиренно сложив руки на коленях, скрестив голые щиколотки и улыбаясь, как послушная школьница. Беренсон рассмеялся и чуть не расплескал чай.
– Как ты думаешь, я угодила старой вуайеристке?
– Она милейшая старушка и тайны хранит лучше, чем целая контора швейцарских банкиров. – Беренсон поставил поднос на стол. – Так сперва чай или пуговицы?
– Чай остынет, – сказала она. – Я…
– Тсс.
Он налил чай. Платье соскользнуло на пол. Женщина повесила его на плечиках на дверь, ушла в крохотную ванную, потянулась к застежке лифчика.
Беренсон повернулся к окну и, потягивая чай, стал глядеть сквозь стекло в частом переплете. Дождь усилился. За дорожками от капель Беренсон видел гору, похожую на изготовившегося к прыжку льва – Трон Артура, – черный Эдинбургский замок и, разумеется, сетевой отель.
– Проклятый империализм, – сказал Беренсон.
– У нас была империя, – заметила женщина.
Из ванной она вышла в сером шелковом кимоно и села на кровать.
– Не такая. Мы экспортируем свой паршивый фастфуд и свои паршивые сетевые отели по всему миру. У вас, по крайней мере, есть хоть какое-то уважение к местной кухне. И архитектуре. Мы хотим поставить чертовы Золотые арки «Макдоналдса» над Запретным городом.
Беренсон отвернулся от окна.
– А знаешь, что по-настоящему смешно? Именно в этом куске трансплантированного Огайо останавливаются ребята из КГБ. – Он вновь глянул на вывеску. – Мой связной с Палатайном сейчас в номере шестьсот четырнадцать, выдает себя за луизианского нефтяного магната и лихорадочно тратит деньги с золотой карты «Американ экспресс».
– А где останавливаются цэрэушники?
– Здесь.
– Это не смешно, Аллан.
– А я и не шучу, дорогая. Про эту конкретную гостиницу я узнал от приятеля, оперативника ЦРУ. В Лондоне он останавливался в Ковент-Гардене, в крохотном отеле – десяток номеров, ресторана нет. Уверял меня, что там жил Грэм Грин. Возможно, это определило его выбор.
– Он не может объявиться здесь?
– Он на пенсии. Живет в Орегоне, ловит рыбу.
Беренсон подошел к кровати, сел на ситцевое покрывало рядом с женщиной.
– Русские любят самые американские гостиницы. Американцам нравится местный колорит… и, разумеется, им тоже хочется чувствовать себя международными шпионами. – Он погладил ее шею под воротником кимоно. – Где, черт возьми, КГБ добывает золотые карты «Американ экспресс»? Считается ли Московский Народный банк «крупным международным финансовым учреждением»?
– А что любят в гостиничных номерах англичане? – спросила женщина. – Помимо того, чтобы их гладили вот… здесь.
– Англичане любят преуменьшения.
– Наверное, это я и нашла в тебе. – Она сунула руку под его расстегнутую рубашку. – Ты так элегантно преуменьшаешь.
– Я слишком для тебя стар.
Она двинула рукой вниз по его груди, по жестким седым волосам и старым шрамам.
– Именно это меня в тебе и привлекло, разве не знаешь? Я подумала, глянь на этого старикашку, наверняка в постели он будет упоительно тосклив.
– И это тоже не шутка, – тихо сказал Беренсон и погладил ей волосы. – «Изменника какая впустит дверь? Ворота разве, что изменники зовут своими [12], пред ним откроются и затворятся со стуком топора».
– Это из Скинской рукописи?
– Да.
– И ты уже цитируешь по памяти. Так ты правда думаешь, что это Кристофер Марло?
Руки Беренсона замерли.
– Возможно, – задумчиво проговорил он. – Если это подделка, то чертовски хорошая. Не говоря уже о мотиве. Зачем подделывать пьесу Кристофера Марло, а не дневники Гитлера и не завещание Говарда Хьюза? [13]