Академия Аркан (ЛП)

Стены уставлены полками с ящиками, внутри которых мерцает тот же свет, что и в ступе. Это уникальный небесно-синий оттенок, легко узнаваемый. Именно это сияние помогает ныряльщикам находить кристаллы в самых тёмных глубинах Затопленных Шахт. Это помещение — настоящий клад из сырья для создания карт Дома Кубков. Но сама машина…
Это — мельница для порошка, осознаю я. Но, согласно указу короны, такие мельницы должны работать вручную. Процесс слишком тонкий, требует магии и внимания, чтобы доверять его автоматике. Так они утверждают… Ложь? Или в стенах академии скрыты Клейменные, которые приводят в движение эту маленькую мельницу? Меня не удивит ни одно из этих объяснений.
  
Я приближаюсь к ней с той же осторожностью, с какой бы подошла к дикому зверю, будто машина может испугаться и сбежать. Она старая, но не древняя… Шестерёнки и штифты изношены, но в целом в хорошем состоянии. На молоте выгравирована руна — по виду напоминает V с P? E? на длинной стороне. Но разобрать сложно — всё в постоянном движении.
Вдруг что-то мелькает сбоку. Я реагирую инстинктивно — бью. Каэлис ловит мой кулак с лёгкостью. Наши взгляды сталкиваются. Моя рука дрожит в его захвате.
— Это должно было что-то изменить? — его голос глухой, зловещий.
Дыхание сбивается. Его взгляд может проглотить меня целиком. Он сдерживал раздражение в зале, но теперь не собирается это делать. Его вторая рука обхватывает меня за плечо, и он резко разворачивает, прижимая спиной к холодной каменной стене. Кулак падает вниз, мышцы едва держат меня на ногах.
Он загнал нас между двумя стеллажами. Его тело излучает жар, контрастируя с прохладным воздухом замка, лицо освещено блеклым сиянием кристаллов по всей комнате.
— Ты собираешься выдать меня стражам? — Мне удаётся произнести с вызовом, хотя сама мысль об этом заставляет зубы лязгать от страха.
В его глазах вспыхивает жестокий огонёк.
— С какой стати я позволю своей будущей жене вернуться в Халазар?
Меня выворачивает от этих слов.
— По-моему, вполне ясно, что я не хочу быть твоей женой. И вообще не хочу иметь с тобой ничего общего.
— Ах, да… Потому-то ты и выбрала Двойку Кубков, — тень ложится на его лицо, подбородок опускается, выражение становится мрачным. — Ты хотела выставить меня посмешищем.
Слова как острые шипы — больно и ядовито.
— А я-то думала, ты достаточно умен, чтобы понять: я помогла тебе с этой картой, — мой голос заточен до острия, чтобы соответствовать его рычанию.
— Помогла мне? — хмурится он ещё сильнее. Наклоняется ближе, нависает надо мной, пряди волос касаются моего лба. С каждым вдохом наши груди почти соприкасаются. Мысль о том, чтобы врезать ему коленом, мелькает… но я её подавляю.
Стражи Халазара здесь. Он может отправить меня обратно одним словом. Сейчас не время злить принца. Как бы ни было заманчиво.
— Что может убедительнее доказывать моё дворянское происхождение, чем история о тайной, отвергнутой любви из другого клана? Что может лучше подкрепить нашу «любовь», чем моё отчаяние, из-за которого я разрушаю любое будущее с другим? — Я ненавижу, как хорошо всё сложилось для него. Единственное утешение — использовать это, чтобы не вернуться в ту камеру, где сгнию заживо.
— Кто он? — требует принц.
— А тебе-то что? — Я не скажу ему больше того, что он уже сам видел, глядя на мою борьбу с судьбой. И даже это — уже слишком. — Очевидно, теперь он никто. И быть им не сможет.
Эти слова даются мне тяжелее, чем я хотела бы признать.
Глаза Каэлиса слегка расширяются, затем снова сужаются. В груди у него звучит глухой, насмешливый рык.
— Ты всё ещё любишь его.
— Молчи, — шиплю я.
— Даже после того, как собственными руками разрушила всё, что могло бы быть… ты по-прежнему тоскуешь по нему, — говорит он с таким презрением, словно само чувство — любовь, нежность, тоска — для него не просто чужды, а отвратительны.
— Что ты, с твоим высохшим, жестоким сердцем, вообще знаешь о любви?
— Высохшее и жестокое сердце нельзя разбить, Клара. Мне нечего терять. И тебе лучше запомнить это.
— Иначе что?
— Или я покажу тебе, почему стоит поумерить свой пыл и не раздвигать ноги перед всей академией ради одной лишь иллюзии, — заканчивает он с ядом в голосе.
Я отталкиваю его с шумом отвращения — к чёрту стражу, я не вынесу его близости ни секунды дольше. Каэлис перехватывает мои пальцы. Я сдавленно вскрикиваю от боли. Его лицо — не злость, а… замешательство. Он смотрит на мои руки, потом на моё лицо. Медленно, почти бережно, убирает прядь волос с моей щеки. Его взгляд такой сосредоточенный, что я застываю, не в силах сразу оттолкнуть его руку. Его прикосновение… почти ласковое. И после года в Халазаре я не знаю, как реагировать, когда ко мне тянутся без намерения причинить боль.
— Ты ранена, — говорит он, словно комментирует погоду.
Я вырываю пальцы, не обращая внимания на боль, и отступаю на шаг. Но сзади стена, дальше некуда. Я сверлю его взглядом из-под неровной чёлки.
— Я могу помочь… — он тянется к колоде в потайном кармане.
— Я скорее сдеру с себя кожу ногтями, чем приму твою помощь.
Рука Каэлиса замирает на полпути. Его взгляд на миг… смягчается.
— Ты действительно меня ненавидишь, — произносит он почти шёпотом.
— Ты звучишь… удивлённо? — я смеюсь. — Ты ведь либо устроил, либо поддержал всё, что причиняло мне боль в этой жизни. Ты отправил меня в Халазар.
— Это не моя вина, что ты там оказалась, — его губы искажаются в гримасе. Подразумевает ли он, что виновата я сама? Что нарушила закон? Закон, который он же и создал?
— У тебя вот стоит какой-то механизм, — я киваю на машину, — который может перемалывать порошок для чернил. Но ты всё равно клеймишь арканистов и отправляешь их в шахты?
— Это артефакт из прежнего королевства. Его тайны утрачены, и на него нельзя полагаться, — говорит он с такой уверенностью, будто лично видел исчезновение этих знаний. От этого я ему ещё меньше доверяю.
— А тебе и не хочется их искать. — Если бы это была я, я бы разобрала эту штуку до винтика. Такая машина могла бы изменить судьбы арканистов по всему миру. — Проще убивать Клейменных, как на охоте.
Он хватает меня за лицо, пальцы вдавливаются в скулы, сжимают челюсть. Боль от ожогов вспыхивает так же ярко, как и тогда, когда я их получила. Вот и всё, показная забота исчезла. Интересно, сколько женщин на это клюнули?
— Не говори так, будто знаешь меня, — почти рычит Каэлис.
— Скажи, что я ошибаюсь, — бросаю я, не отводя взгляда. Перед глазами — первый претендент, павший у Чаши. И Каэлис, равнодушно уходящий от его тела.
— Думаешь, оставить его жить, клеймёным, было бы лучше? Ты и сама знаешь — большинство молят о быстрой смерти уже в первый день на шахтах.
— То есть я должна считать добром то, что ты убил человека, чья вина лишь в том, что он провалил твой экзамен?
— Считай меня мужчиной, который сделает всё, чтобы добиться желаемого, — в его словах нет ни капли сомнения.
— Включая то, чтобы взять в жёны женщину, которая тебя ненавидит, и использовать её в своих целях?
— Ты поможешь мне заполучить Мир, — повторяет он свою прежнюю фразу.
— Столько усилий ради какой-то сказки?
— Мир — не сказка, — шепчет он, словно боится произнести название легендарного Старшего аркана вслух. Его пальцы отпускают моё лицо, скользят по коже, оставляя за собой леденящий след. — Он существует, уверяю тебя.
«Мир существует», — звучит голос матери из глубин детства, — и он способен на всё. Именно поэтому его нельзя искать. Никогда. Не доверяй тем, кто его ищет.
  
Иногда я верила её предостережениям. Иногда — нет. Порой казалось, что она нарочно запутывает, где в её историях правда, а где вымысел. Но, как и с запретом раскрывать нашу фамилию Шевалье, я с ранних лет поняла: есть вещи, о которых лучше не спрашивать.
— Ну конечно, — бросаю я с сарказмом, стараясь заглушить тревогу, которую вызывает одно лишь упоминание о Мире. — Но если ты хочешь моей помощи, чтобы его заполучить, тогда расскажи, что случилось с Ариной.