"Фантастика 2025-124". Компиляция. Книги 1-22" (СИ)

Хорь вдруг увидел знакомое: медные листы, которые когда-то сберёг, предварительно выдрав из лазоревого сундука легендарного магистра Гуго де Пейна. Были те листы украшены хитрым шифром из мельчайших дырочек, и содержалась в них тайная премудрость ордена храмовников…
Прежний Хорь непременно бросился бы к побратиму, стал бы допытывать, что да как. Доставать шутками-прибаутками – может, и до драки бы дошло.
  
А степенный Хаим лишь улыбнулся суетности ложных учений и любви сынов человеческих к заблуждениям. И пошёл спать в полотняную палатку, напоследок полюбовавшись тёмным силуэтом каменного идола на фоне красного заката.
Быстро темнеющее небо погромыхивало, будто готовилось разродиться грозой, хотя было чистым, без облаков.
Хаим подивился такой странности. Положил седло под голову и заснул.
Август 1229 г., город Добриш
Лазутчики вернулись не все. Один так и сгинул без вести.
Собрались в караульной при княжеских палатах под утро. Жук сел на лавку, вытянул уставшие ноги.
– Значит, так. Из Владимира Федька Кольцо съехал, берлогу устроил себе на Оке. Вот тут.
Жук отломал кончик обгоревшей лучины, начертил угольком прямо на досках столешницы.
– Оттуда и до рязанской земли, и до нашего княжества недалеко. К мордве и булгарам тоже ходит грабить.
– Чего же не в столице? – удивился Сморода. – Получается – без пригляда, от Юрия Всеволодовича далеко.
– Всё верно, – заметил Ярилов, – места лесные, глухие. И, если что, всегда можно сказать: князь Владимирский не при делах, Федька сам шалит. Очень удобная дислокация для базы диверсантов.
– Что? – хором спросили соратники.
– Ничего, не обращайте внимания. Что ещё скажешь, Жук?
– Да целый острог у него там. Тын из брёвен, не перелезешь, осаду можно выдержать. Ночью караулы выставляет.
– Боится чего?
– Опасается. Многим крови попортил. Людей у него четыре десятка, ребятишки продувные, – сказал Жук.
– Сотню бойцов – и сжечь гнёздышко, – предложил Сморода.
– Ты, боярин, головой-то думай, – возразил Дмитрий, – с дружиной во владимирские владения вломиться – это война. Вот великий князь обрадуется такому поводу! Живо Добриш к рукам загребущим приберёт, отвечая на подлое нападение.
Жук схватил бороду в кулак. Спросил:
– И чего делать будем? Дожидаться, когда Федька нам Добриш подпалит с четырёх сторон?
– Думать, – ответил Дмитрий.
Встал, вышел.
Ночь заканчивалась, звёзды начинали бледнеть. Горожане досматривали самые сладкие, предрассветные сны. Дремали на насестах горластые петухи. Тихо.
Даже княжеский кобель непривычно молчал, не гремел цепью, не брехал, как обычно, от скуки.
Дмитрий сошёл с крыльца. Подошёл к будке любимца Шарика. Опустился рядом на корточки, запустил пальцы в густую шерсть. Замер от предчувствия.
Поднял ладонь к глазам – чёрная. И мокрая.
Вскочил на ноги, огляделся. Уловил движение у забора.
Вдруг услышал топот детских ног. Скрипнула дверь, и Ромка крикнул в ночь:
– Тятя! Тятя, они маму скрали!
Побежал к забору, вытаскивая меч – и споткнулся о что-то, растянулся.
– Ка… Караул! – запоздало у ворот.
Лихорадочно пощупал то, на что налетел: мягкое, мёртвое. Гридень из ночной охраны.
Крикнул:
– Ромка, в дом! Дверь закрой.
Вдруг ночь взорвалась: заполыхали факелы, выскочили из караульной Жук и Сморода.
Бросился к задней калитке: распахнута. Услышал топот копыт – удаляющийся, затихающий.
На земле белело что-то. Поднял: платок княгини. Вдохнул исчезающий запах.
Опустил бессильный меч.
И завыл.
Август 1229 г., Половецкая степь
Ночное небо будто готовилось к трудным родам: громыхало, ворочалось, внезапно вспыхивало зарницами, выхватывающими из тьмы фигуру древнего каменного идола. Балбал словно раскалялся изнутри холодным голубым пламенем, брызгая искрами грозовых разрядов.
Анри отошёл в сторону. Вонзил меч, опустился на колени. Склонил голову перед перекрестьем гарды.
Долго молился.
Соратники-тамплиеры поглядывали на командора, но присоединиться не решились. Продолжали выкладывать странный рисунок, используя разноцветный индийский порошок. Сержант пробормотал:
– Прости нас, Господи.
И вонзил поочередно пять деревянных распятий по углам получившейся фигуры – головами Христа вниз, в жирный степной чернозём.
– Прости нас, Господи, ибо не ради себя, а ради детей твоих неразумных, человеков, – подхватил Анри. Поднялся, вытащил меч, вытер краем плаща.
Третий тамплиер подсветил факелом пергамент. Выругался по-английски, сказал:
– Тут неясно: «…на тридцать льё к северо-западу от устья Танаиса в ночь мёртвой луны…» Так, не то. Вот: «…жертва – животное прегордое, без крыльев летающее, без плавников плавающее, без клыков смертельно опасное…» Я, наверное, плохо перевёл с санскрита. Это про кого?
Сержант давно уже зашёл со спины и приготовил клинок. Хмыкнул:
– Это про человека, недоучка.
И рубанул соратника – так, что обезглавленный труп рухнул ровно в центр ужасного чертежа. Чёрная кровь хлынула, брызнула на порошок: тот начал дымиться и искрить.
– Не смотрите так на меня, мой командор, – сержант отвёл глаза, – это было необходимо для ритуала. Видимо, великий магистр не всё вам рассказал. Не объяснил, почему третьим отправил с нами бастарда английского короля, сына чёрнокожей портовой шлюхи, зачатого в ночь мёртвой луны ровно двадцать четыре года назад. Вы не смеете меня осуждать.
– Я не осуждаю тебя, – с трудом произнёс Анри, – а прощаюсь. Магистр мне рассказал немного больше, чем тебе, потомку гэльского филида.
И ударил неуловимым движением – прямо в сердце.
Сержант покачнулся, выронил меч. Прижал руки к груди, изумлённо посмотрел на своего командора – и упал поперёк обезглавленного им тела товарища.
Небо только этого и ждало: разорвалось, загрохотало, обрушилось огнём на каменного идола. Вспышка отбросила Анри, швырнула на спину.
Оглохший от грома рыцарь лежал на спине и смотрел в извергающее молнии небо. Первые капли дождя упали на лицо и смешались со слезами.
– Лучше пять лет отшельничества и пять битв с сарацинами, чем такое, – кричал Анри небу, пытаясь перекрыть грохот, – великий магистр Пьер де Монтегю, надеюсь, хорошенько прежде подумал, чем решился, – но легче ли мне от этого станет, когда мы будем жариться на соседних сковородках в аду? Deus propitious esto mihi peccatori…
На месте трагедии вспыхнуло ослепительное пламя, с рёвом прыгнуло ввысь – и исчезло.
Анри подошёл к груде пепла, оставшейся от соратников. Пробормотал:
– Domini in requiem…
Перекрестился. Снял с пояса флягу. Глотнул, поморщился. Вылил несколько капель на дымящееся кострище.
Пепел зашевелился. Поднялась, села перемазанная фигура.
– Это чё, бухло? Зачем добро переводишь? Дай сюда.
Ошеломлённый Анри выронил флягу. Отскочил, начал дёргать рукоятку внезапно застрявшего в ножнах меча, крича:
– Изыди, сатана!
– Это старофранцузский, – определил пришелец, – скверно. А туда ли я прибыл? Мне вообще-то надо в Дешт-и-Кыпчак, в тринадцатый век. Ну, ладно, тюркский или славянский. Даже персидский, хрен с ним. Но старофранцузский! Во попадалово.
Поднял флягу. Покачал головой:
– Вот лошара безрукий, тарой швыряется. Половина вылилась.
Припал. Заходил кадык, как поршень. Выдохнул:
– Ну, не «ВСОП», конечно, но покатит. Говори, лягушатник, куда это я попал. Э-э-э, то есть: «Салю, месье. Парле ву рюс?» Хотя это было бы слишком хорошо.
– Я говорю по-русски, – с трудом ответил Анри.
– Вот и славненько. Тамплиер, что ли?
  
– Командор ордена Храма Анри де ля Тур.
– Значит, всё по плану. А то я уже переживать начал. Где тут мой рюкзачок? Ага, вот он. Будем знакомы, я – Барсук.
Анри глянул на изуродованное лицо, криво распоротый и грубо зашитый рот. Виду не показал, но протянутую руку пожал с внутренним содроганием.