"Фантастика 2025-124". Компиляция. Книги 1-22" (СИ)

Книжник пожал плечами:
– Обыкновенная. Княжна как княжна. Вот косы у неё были знатные, это да. В руку толщиной. Жалко.
– Почему «были»? И чего тебе жалко? – удивился Дмитрий.
– Ну… Когда я её видел-то? Вот и говорю – «были». А жалко, что неизвестно, где она. Мы с ней дружили. Она – не то, что прочие девицы. Читать любила, да разные книги. И на греческом, и на латыни.
  
– О, это удивительно для столь знатной дамы! – вскричал франк. – Я заведомо восхищаюсь её красотой, умом и смелостью. И готов дать клятву не пощадить самой жизни, чтобы вырвать из грязных лап узурпатора Святополка.
Дмитрий внезапно почувствовал что-то вроде ревности и ядовито сказал:
– Помнится, раньше единственным объектом твоего восхищения была одна рыжая амазонка из Бургундии. Ладно, это всё болтовня. Давайте решать, как нам собрать силы, чтобы освободить Добриш. Думаю, кому-то надо пойти в деревню, где мы оставили монаха. Забрать коней и оружие, да заодно попробовать поднять крестьян округи, собрать ополчение. Одних сарашей не хватит.
Хорь скептически хмыкнул:
– Да мы уж про это говорили. Не умеют смерды воевать и не будут.
Антон неожиданно произнёс:
– А я считаю, что надо попробовать. Народ князя любил, а Святополк им – чужак. Я в деревню пойду с вами.
– Это слова не мальчика, но мужа, – похвалил тамплиер, – остаётся понять, как тебе найти этого мифического змея, дюк Дмитрий. Или колдун имел в виду нечто абстрактное? Вряд ли в этой топи живут драконы. Я вам честно скажу, братья: я вообще сомневаюсь, что драконы существуют.
– Ага, Змей Горыныч тут в трясине ползает, – расхохотался Хорь, – а ещё Баба-Яга и гуси-лебеди. И на каждой кочке – лягушка со стрелой во рту, дорогу показывает.
Антон тихо, но твёрдо произнёс:
– Дракон существует. Просто в него надо верить, и тогда найдёшь. Ты увидишь огни, князь Дмитрий. Я знаю.
Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.
г. Баден-Баден, 11 сентября 1924 года
…а отбитый у большевиков бронепоезд назвать «Змеем Горынычем». Это железное чудовище, дышащее раскалённым паром, изрыгающее огонь из трёхдюймовок и пулемётных установок, действительно казалось могучим сказочным зверем. Всё происходившее той осенью девятнадцатого года виделось нам счастливой сказкой, а мы сами себе – былинными героями. Подобно Илье Муромцу со товарищи, мы побеждали бесчисленные совдеповские полчища, уступая во всём – в числе и вооружении войск, в количестве аэропланов, броневиков и бронепоездов… И превосходя лишь в одном – в силе духа, в желании погибнуть за Святую Русь, но победить, освободив Родину от красного безумия. Почти двухлетняя борьба, реки крови, миллионы замученных, расстрелянных китайскими пулемётными ротами и нелюдями-чекистами – наконец-то эти безумные жертвы обретали смысл.
Вооружённые силы Юга России стремительно наступали и уже видели себя входящими в Москву. Казачий генерал Мамонтов совершал свой беспримерный рейд; большевистские орды расступались перед ним, как печенежские – перед Микулой Селяниновичем, вооружённым мечом-кладенцом. Десятки тысяч гибли под копытами казацких коней, ещё больше – дезертировали или сдавались в плен батальонами и полками, переходя на сторону Белого движения. Казалось, победа была близка – в одном конном переходе, в одном трудном, но последнем усилии…
…не отпускали, но я решился на ультиматум, заявив и отцу Василию, и Антону Ивановичу: место офицера – в бою, и другой судьбы для себя не мыслю. Они понимали моё положение; тибетец лишь обнял меня и прошептал, что попросит своих идолов охранять мою персону. Но лучше, чем любовь Аси, ничто не могло уберечь меня в том сумасшедшем походе.
Её отца большевики долго мучили перед смертью: я увидел тело, уже посиневшее и облепленное сытыми зелёными мухами. Выколотые глаза, выдранные ноздри, многочисленные порезы штыками говорили о немыслимых страданиях, выпавших ему; были и иные страшные увечья, оскорбительные для воина и мужчины, – но о них я умолчу.
Я смотрел и не мог, не способен был вместить в себя понимания: КАК казачий полковник, прошедший ад трёх войн, награждённый шестью орденами, в том числе – тремя Георгиями, мог быть вот так зверски изорван – и кем?! Биться против японцев, немцев, австрияков, турок – чтобы в итоге погибнуть от рук своих же соотечественников, говорящих на том же русском языке – что может быть чудовищнее? «Соотчичи», как их называли наши великие предки, которым матери пели те же колыбельные песни, которые носили на груди те же православные кресты – когда и как превратились они в диких животных? Нет! Они были хуже зверей: хищник рвёт мясо жертвы не ради забавы и издевательства, а только лишь для пропитания. Волк не получает удовольствия от мучений обречённой косули. А эти нелюди – получают…
Моя тёща, супруга полковника, не выдержала горя и сгорела в три дня. Ася, ставшая в одночасье круглой сиротой, держалась; но это было ещё страшнее – лучше бы она рыдала по любимому отцу, чем вот так – пылала тёмным, сухим огнём, сжигавшим её изнутри. А ведь она была уже тяжела нашим сыном…
Я не сумел защитить любимую женщину от беды. Я мог только одно – пойти в Действующую армию и отомстить. Убить этих бешеных собак – не всех, так хотя бы некоторых.
Ася благословила меня, и никто не смел пресечь мою решимость…
…мои юнкера. Они становились настоящими бойцами, несмотря на юный возраст – мало кому исполнилось восемнадцать, а некоторые едва отметили шестнадцатилетие. Что ж, в грозовую эпоху дети быстро становятся взрослыми, а молодые – рано седеют…
…совсем маленький городок, стоящий среди болот и дремучих лесов. Мы прошли через самую топь (до сих пор не понимаю, как это удалось: иногда казалось, что то ли само Провидение, то ли местные древние духи вели меня, и я находил верный путь через трясину по наитию). Мой батальон неожиданно атаковал с тыла; красные бежали в одних подштанниках, побросав пулемёты и оставив на позициях две горные пушки. Древний городок под смешным названием «Добриш» встретил настороженно, и только «бывшие» ликовали – их осталось совсем немного. Оказывается, большевики первым делом арестовали всю городскую головку – купцов, уездных чиновников и конторщиков кожевенного завода, даже учителей реального училища! – и расстреляли всех. Нас встречали с хоругвями и хлебом-солью, но из всего церковного причта выжил лишь звонарь.
Тогда и произошло это странное событие: храмовый староста во время скромного торжества долго приглядывался ко мне и, наконец, решился спросить:
– Ваше благородие, вы изволите быть княжеских кровей?
– Отчего же? – искренне удивился я. – Мой прадед был пожалован дворянством, выслужившись из солдат, но князей у нас в роду никогда не было.
– Идёмте со мной, – таинственным шёпотом пригласил староста и привёл в старинную каменную церквушку, возведённую стараниями некоего легендарного князя Тимофея. Она была несколько раз перестроена, но одна стена сохранилась с незапамятных, чуть ли не домонгольских времён. На ней была изображена странная фреска: четыре фигуры – рыцарь с тамплиерскими знаками, татарского обличия мурза, широкоплечий парень продувной наружности.
Над всеми возвышался долговязый рыжий воин в княжеской шапке, ведущий на поводу коня фантастической масти – неизвестный художник не пожалел для него позолоты. Золотым же был выкрашен плащ красноволосого, и подпись гласила: «Солнечный Витязь».
  
– Посмотрите, ваше благородие, добришский князь Димитрий – вылитый вы, – торжественно объявил староста, – быть может, в истории вашей семьи имеется тайна?
Действительно, в рыжем князе угадывались фамильные черты Яриловых; мне показалось это случайным, необъяснимым совпадением.
– Разве бывает, чтобы княжеское достоинство было утеряно с поколениями? – заметил я. – Никак невозможно, чтобы во мне текла кровь Рюриковичей. А кто эти люди на фреске?