"Фантастика 2025-124". Компиляция. Книги 1-22" (СИ)
– Уж лучше я с вами тут, – кряхтя, сказал Сморода. Наклонился, попытался поднять с песка булаву и застонал, чуть не упав. Прошептал: – Вот незадача, крови много потерял.
– Я тебя прошу, боярин. Приказываю. Постарайся найти великого князя. То, что я сказал, очень важно. Запомни: Плоскине – не верить ни в коем случае.
Сморода кивнул. Скинул сапоги, содрал через голову иссеченную кольчугу. Морщась, побрёл в реку. Плыл, загребая одной рукой, взмахивая всё реже, глубоко погружаясь в воду, выныривая и хватая воздух чёрной дырой рта. С длинных усов стекала вода, делая боярина похожим на старого моржа.
И, наконец, не вынырнул.
Дмитрий уже не видел этого. Они стояли с побратимом спина к спине, отмахиваясь от наседающих татар, укладывая на песок одного за другим. На шею тамплиера накинули аркан, затянули – франк захрипел, выронил меч. Ярилов обернулся, попытался перерубить верёвку, но не успел: страшный удар сзади по голове заставил рухнуть вперёд.
Последнее, что он видел – серый песок, быстро впитывающий его кровь, стекающую из разбитого затылка.
* * *Многоумный учёный араб обмакнул тростниковое перо в чернильницу – словно напоил жеребца перед долгим путём через пространство пустого листа. Изящные арабские буквы поползли по жёлтой поверхности, как чёрные змейки по пустынному бархану, сцепляясь хвостиками и приподнимая точёные головки.
«…Во имя аллаха, всемилостивого и милосердного, я заточил копьё своей памяти и напряг тетиву воображения, чтобы описать удивительные события, происшедшие в Дешт-и-Кыпчак в 620-й год хиджры. Мой журчащий ручей разума пробьёт себе дорогу в пустыне невежества и не исчезнет в песках забвения…»
Араб писал о том, как монгольское войско под командой лучших полководцев Чингисхана разгромило вдвое превосходящие объединённые силы лесных и степных народов в жестокой битве на реке Халк. Эта битва разложилась на три части, как распадается на составные детали китайский арбалет: короткое, как взмах меча, сражение на левом берегу реки Халк; долгое, как полёт стрелы, преследование бегущих с поля боя; и упорное противостояние монгольских сил и киевского укреплённого лагеря, подобное борьбе бурного моря и берегового утёса.
О том, как монголы гнали разбитое русско-половецкое войско без остановки, днём и ночью, до самого Днепра. Так гонят во время ханской охоты бесчисленные стада обезумевших от ужаса животных. Степь была покрыта телами убитых, и большинство из них приняли смерть не лицом к лицу, как подобает храброму джигиту, но – ударом стрелы или копья в спину.
О том, как Мстислав Удатный первым доскакал до Днепра и велел прорубить днища лишних лодок, чтобы монголы не смогли перебраться вслед за ним через широкие синие воды. И те из разгромленного войска, кто опоздал, вынуждены были принять последний бой на песчаном берегу, проклиная на века трусость и подлость бывшего великого полководца. Мстислав из Галича проживёт в позоре отведённые ему годы и навсегда утратит и удачливость, и удаль. Потеряет галицкий престол и примет перед смертью схиму…
О том, как главный виновник поражения, вновь трусливо покинувший поле сражения с монголами, хан Котян, так испугался, что бежал всё дальше и дальше на запад от страшного врага, пока не оказался в Венгрии. Там он проверенным уже способом привлёк в союзники венгерского короля, выдав за него свою очередную дочь. А сорок тысяч половцев стали населением новых венгерских провинций – Малой и Большой Кумании.
И о том, как великий каган Киева трое суток успешно отбивался в своём укреплённом лагере на вершине каменного холма от монгольских атак. Но пал жертвой обмана и предательства атамана бродников Плоскини, который клялся на кресте, что монголы выпустят киевлян и не прольют ни капли крови.
Кровь и не была пролита. Пленных князей и бояр связанными положили под помост, на котором пировали победители. И коварно обманутые русичи умерли в страшных муках. Раздавленные, словно выползшие после дождя на дорогу червяки – копытами скачущих коней.
Лишь один русский отряд дал отпор непобедимым монголам – сто пятьдесят багатуров, которых вёл в бой Солнечный Аскер, прорвались сквозь всё татарское войско, как дикие гуси – сквозь призрачные облака. Прорубили себе дорогу, устлав её телами врагов, словно болотную гать – брёвнами, и исчезли в степных просторах. Правда это или легенда – доподлинно неизвестно, но при упоминании этого эпизода Джэбэ-нойон до самой смерти скрипел зубами и сжимал рукоять сабли побелевшими пальцами.
Двенадцать князей-Рюриковичей не вернулись из похода. А из простых воинов выжил только один из десяти. Русское воинство исчезло, растворилось в дикой степи.
Мрак и позор, горе и ужас обрушились на русскую землю. И она лежала сейчас перед монголами, как связанная девственница перед насильником – беззащитная.
Обречённая.
* * *Яса Чингисхана запрещает обижать служителей богов. Поэтому инока Варфоломея монголы не тронули, когда внезапно напали на киевлян, согласно уговору выходивших из укреплённого тыном лагеря. Многие погибли на скатах высокого холма во время бесплодного трёхдневного штурма, и сейчас татары мстили русичам за своих убитых: сначала рубили всех подряд; потом, насытив кровавую жажду, начали вязать оставшихся в живых. Простых ратников ждала долгая дорога на невольничий рынок, князей и бояр – страшная гибель под деревянным настилом.
Варфоломей потерял в свалке клобук. Ветер трепал седые волосы стоящего на коленях чернеца, неистово шепчущего молитву:
– Господи милосердный, пошли им смерть лёгкую и быструю…
Закат окрасил небо пурпуром – чистым, как кровь мученика.
Давно стихли стоны умирающих, пьяные монголы расходились после пира. Варфоломей взял под уздцы мерина с драгоценным вьюком, пошёл по дороге на запад, навстречу багровому диску заходящего солнца.
Путь ему перерезала дюжина всадников, по виду – славян. Предводитель, крепкий дядька в украшенном пером павлина персидском шлеме, ухмыльнулся:
– Ты, монах, иди, куда шёл, не тронем. А вот лошадь-то оставь. Зачем слуге божьему лошадь?
Один из бродников соскочил с коня, подошёл, вырвал из слабых рук поводья. Глянул и присвистнул:
– Ого! Да тут ларь серебряный, Плоскиня. Монах-то не бедный.
– Не тронь! – Варфоломей вцепился в рукав разбойника. – Оставь, то имущество Божье, не человеческое. Главная драгоценность Киева, мощи Андрея Первозванного. Без них городу гибель.
Плоскиня расхохотался:
– Киеву твоему и так – кирдык. Не сегодня-завтра Субэдей велит, и пойдём город жечь. Эх, погуляем, ха-ха-ха!
Бродники уже отвязали тяжёлый ларец, сбросили на землю. Инок пытался помешать – оттолкнули так, что сухонький старец упал.
Подломили крышку топором. Детина разочарованно сплюнул:
– Тьфу, не врёт. И вправду, кости какие-то. Ладно хоть ларь серебром крыт, на что-то сгодится.
Вывалили мощи в грязь. Варфоломей всхлипнул, бросился спасать реликвию – пнули, отшвырнули, как нагадившего щенка. Чернец закричал:
– Будьте вы прокляты! Как вы можете, на вас же кресты! О гневе Божьем забыли и высшей справедливости?
Подошёл Плоскиня. С наслаждением принялся топтаться на святыне, перемалывая в труху и приговаривая:
– Вот, видел? Это просто старые кости, и всё. Ну, что? Где твой бог с громом и молнией? Где была его справедливость, когда на мою деревню соседи напали, всё пожгли, батю убили? Сестру снасильничали. Мать прирезали да в колодец бросили. Где он был?! Отвечай, монах!
Подошёл, наклонил побагровевшую морду, брызгая слюнями в лицо чернеца:
– Меня, мальца ещё, отец успел в подполе спрятать. Я там сидел, а кровь сквозь доски на меня капала. Тёплая ещё кровь! Тогда поклялся на всю жизнь: верить только себе да вострой сабле. А вашему вранью не верю больше, монах!
Инок покачал головой:
– Надо уметь прощать, Плоскиня. Тот, кто не умеет прощать – отдаёт себя нечистому. Покайся, сними грех с души. Зря ведь живёшь, пустяшно. И умрёшь страшно.