"Фантастика 2025-124". Компиляция. Книги 1-22" (СИ)
- В тебе, Израиль Наумович, погиб великий актёр. Ты бесподобно талантлив. Станиславский аплодировал бы стоя, глядя, как ты... - Андрей прыснул, - как ты... - он не удержался и захохотал.
- Я очень признателен вам, господа, за высокую похвалу моего более чем скромного таланта, - сказал Дворкин, дождавшись, когда майор отсмеется, - но...
- Никаких но! Ты гений, Изя.
- Я о другом, - скромно потупил взор гений сцены. - Уговор, как в старые благословенные времена говорили русские бизнесмены, дороже денег. Хотя деньги - это как раз таки то, что мне в моём бедственном положении сейчас крайне необходимо.
- Да помню я, помню. Сейчас в какую-нибудь подворотню заедем, дам тебе денег и проваливай на все четыре стороны.
Укромный уголок нашёлся довольно быстро. Андрей остановил машину в каком-то дворе, достал бумажник и вынул из него потёртый серо-зелёный полтинник.
- Держи. Тут тебе и на новые штаны хватит, и пожрешь от пуза.
Дворкин взял купюру, любовно посмотрел на седобородого Гранта и, аккуратно свернув, засунул её за пазуху (по-видимому, с изнаночной стороны Изиной футболки был пришит потайной кармашек). Потом критически оглядел свои клетчатые недавно обмоченные штаны.
- Брюки у меня таки еще вполне новые, их только требуется немножечко привести в порядок. А много кушать вредно. Даже поев кошерной пищи, с непривычки можно получить заворот кишок... Хотел бы я, господа, организовать небольшой бизнес, но боюсь пятидесяти долларов не хватит...
- Добавь ему, Илюха, зря он, что ли так убедительно... - Андрей снова захохотал.
Илья сунул нос в свой бумажник: полтинника не оказалось, пришлось дать Изе сто баксов. Однако отдал он эту сотню без особого сожаления - роль, сыгранная бомжом, безусловно, заслуживала такого гонорара.
На одутловатое лицо Бенджамина Франклина Изя посмотрел с ещё большей любовью.
- Ну, теперь-то мы с этими двумя достойнейшими мужами такой совместный гешефт организуем, что в получении приличного профита можете не сомневаться.
- Да мы и не сомневаемся, - заверил Дворкина Андрей. - Может, с нами к Бороде прокатишься? Навестишь друга?
- Давайте ходить друг к другу в гости: вы к нам на именины, мы к вам на похороны... Нетушки, - поспешно отказался от предложения Изя. - Вы себе представить не можете, сколько неотложных дел у меня неожиданно образовалось. Надо договориться о поставке товара, решить вопрос реализации, открыть расчётный счет. Нет, нет, Бороду я навещу в другой раз. А с вами мы ещё встретимся, господа. Чует мое большое еврейское сердце, обязательно встретимся... А может, войдёте со мной в долю? Уверяю вас, вы не пожалеете. С моими талантами и с вашими возможностями...
- Как ты с такими талантами бомжем-то стал? - усмехнулся Илья.
- По чистому недоразумению, господа. Уверяю вас, по чистому недоразумению. Слава Богу, из нашей семьи не было артистов, до такого позору мы еще не дожили, а нищий еврей - это еж ты ж господи же ж боже ж мой же ж...
Алексей, гладковыбритый, но ещё не подстриженный, растрепанный со сна, сидел на краешке незаправленной супружеской кровати и смотрел в раскрытое настежь окно, выходящее во двор. Он думал о том, что с ним произошло, вспоминал эту ночь...
Сегодня ночью у него был секс.
Слово это он знал, слышал где-то или когда-то, но мужики, с которыми он провел ту часть жизни, которую помнил, называли это занятие иначе.
Почему-то он никогда не принимал участие в оргиях, которые случались не так чтобы часто, но случались. Он не стеснялся, просто ему было противно. Все подружки бомжей были как на подбор - глупо хихикающие или истерически хохочущие, пьяные, редкозубые, морщинистые, с немытыми, свалявшимися, похожими на мочала волосами. Мочалки, их так и называли мужики. Встречались, правда, и бабёнки посвежее - в основном, новенькие или случайные. Но он всё равно их не хотел. Ему предлагали, но он отказывался. Бомжихи над ним смеялись, считали девственником, называли мальчиком-целкой. А кое-кто из мужиков ехидно интересовался: "А ты, случаем не педик, Борода? Так у нас во Фрунзенском таких не жалуют. В соседнем, Первомайском, районе пидоры есть, потому что там среди бродяг зэков бывших полно. А у нас одни натуралы. Может тебе на Первомайке прописаться?.."
Вчера, когда эти двое - Андрей и Илья - ушли, и Алексей остался один на один с женщиной, которая по её же словам приходилась ему женой, он жутко растерялся. Безропотно дал себя увести со двора, а, оказавшись в квартире, чуть было не убежал. Закрутил головой, испугавшись непривычного уюта и запаха чистоты, дёрнулся к двери, но женщина встала, загородив её своим телом. Она не закричала: "Не пущу!", а так ласково сказала: "Милый, проходи в дом, это твой дом". И тут же поправилась: "Наш с тобой дом, Алёшенька". Услышав это ласковое "Алёшенька", он вздрогнул от неожиданности и замер, прислушиваясь к себе. Что-то сжало грудь, что-то пронеслось в голове, что-то вспомнилось. Неужели возвращается? Неужели он начал вспоминать? И тут же понял: ему вспомнился другой Алёшенька - из совсем недавнего. Они с Изей были в поиске, зашли в какой-то двор. Дети играли в песочнице, кто-то качался на качелях, кружился на каруселях, двое пацанов гоняли по двору на великах. Вдруг какая-то женщина громко позвала с балкона: "Алёшенька! Кушать иди, я тебе пельмешков сварила".
Алёшенька - так зовут детей. А эта женщина, что стоит у двери, смотрит так ласково, что плакать хочется, тоже назвала его Алёшенькой... Странно. Странно и непривычно. Хочется спрятаться, забиться в какую-нибудь нору, чтобы никто не видел его слез, и плакать...
Но и выглянуть наружу тоже хочется.
Светлана, его жену зовут Светланой. Красивое имя, светлое. И сама она... Алексей нет-нет, да и бросал украдкой взгляды на совершенно незнакомую жену. На женщину, которую он пытался вспомнить, очень хотел вспомнить, но не мог.
Красивая... И чистая. Такая чистая, он рядом с ней - комок грязи.
- Мне бы помыться...
- Конечно, конечно, - захлопотала Светлана. - Нам как раз горячую воду с утра дали. Всю неделю не было, испытания... А тут дали, как знали, что ты вернёшься и захочешь помыться... Вот ванна, - она включила свет и открыла дверь. - Шампунь на полочке, гель для душа там же, мыло, вихотка висит на крючке, зубная паста в стакане. А зубную щетку новую возьми. Она жёсткая, как ты любил... как любишь. Вот она, тоже на полочке лежит, в упаковке. Наши с Ленкой в стакане стоят, а твоя... ты её тоже потом в стакан поставь, ладно?.. Ну... - Светлана вдруг замолчала, почему-то покраснев. - Ты тут раздевайся, я за вещами чистыми и за полотенцем схожу.
Алексей скинул рубаху, взялся за резинку штанов и вдруг застеснялся, закрыл дверь на "собачку". Раздевшись догола, посмотрел в зеркало, занимающее половину короткой стены и вмурованное в кафель. И вдруг улыбнулся, может, впервые за прожитый в беспамятстве месяц: он забыл снять панамку. Смешно было смотреть на свое отражение - голый в панамке, из-под которой видна практически одна рыжая борода. Алексей снял панамку, подёргал себя за бороду и стал искать взглядом ножницы и бритву. Ножницы, продетые в колечко, висели на гвоздике, вбитом в торец деревянной, выкрашенной белой краской полки. Что-то было в этом знакомое. Может, он сам вбивал этот гвоздик? Или сам делал эту полку?.. Бритвенный станок с лезвиями он нашёл в узком пенале - тоже деревянном и тоже крашенном, - втиснутом между унитазом и раковиной. Собственно, и не искал - открыл дверцу и увидел на средней полочке. Словно знал, что бритвенные принадлежности лежат именно здесь...
За ручку двери дёрнули. Алексей интуитивно прикрыл "хозяйство", выронив при этом станок, который закатился под ванну.
- Ты закрылся?
Алексей промолчал, он не знал, что ответить. Сказать да - глупо, сказать нет - еще глупее. Всё-таки женщины умеют задавать странные вопросы. Даже такие женщины...