Два лебедя (Любовь, матрица и картошка)
И вдруг Минотавр издал торжествующий грозный рев. Рогатая голова его начала медленно поворачиваться. И когда она совершила полный оборот, вместо бычьей головы передо мной предстало искаженное злой судорогой лицо господина Вельзенда. Это была бессмертная маска мага, которую он надел на голову Минотавра.
– Ты почти одолел Минотавра, – зловеще заговорила маска. – Но теперь ты не сможешь отсечь эту голову, потому что я бессмертен. – И вместе с этими словами направленный пучок яркого света низвергся на меня из Кристалла, которым все еще владел грозный волшебник. Минотавр исчез. Я остался один в кромешной тьме, лишенный завораживающей силы разума. И, значит, первый круг Ада был пройден. Теперь мне следовало начинать все с нуля. Но для того, чтобы выбраться из лабиринта, мне не нужна была спасительная нить Ариадны. Верочкина любовь заменила ее. Нас теперь было тоже двое. И Вельзенду приходилось бороться не только со мной, но и с чистой и светлой любовью Верочки Клюге, оберегавшей меня от неминуемой гибели.
Когда я пришел в себя, то все еще сидел за кульманом. В большом зале, где я работал, было душно. Пахло жасмином, свежим ватманом и бумажной пылью. Все время ломался карандаш. Я его точил, но он тут же ломался. Следовало взять себя в руки.
Швырнув огрызок карандаша в корзину для мусора, я пошел за новым карандашом, думая о Минотавре скептически. «Не так страшен черт, как его малюют», – сказал я себе.
Завхоз, коренастый и рыжий, с хитрым грубо сколоченным лицом на короткой шее, выдал мне твердый карандаш и скрылся за стеллажами. Бывший моряк напоминал боцмана с Летучего Голландца, потому что исчез, словно призрак, оставив в моих руках то, чем было невозможно работать, не свирепея от собственного бессилия. Но я уже взял себя в руки, потому что пришел к выводу, что в душе каждого живет свой маленький злобный Минотавр.
Какое счастье, что во мне жила душа ребенка! Она переродила и воскресила меня. Я спорю с ней, соглашаюсь, терплю. Пусть душа моя спит крепким сном бойца, обессилевшего после успешной атаки. Я готов оберегать этот сон, будучи уверенным, что за ним последует спор с самим собой и бесконечное решение задачи «Да – Нет».
И пусть я низвергнут с олимпа, на котором мечтал провести диспут с самим царем Соломоном. Мне надо быть очень осторожным, чтобы не выдать себя. При этом я должен быть тверд, добр и весел – такая маскировка меня устраивала.
Итак, только что я прошел первый круг Ада. У меня ушло на него полтора года! На второй круг Ада я потрачу времени гораздо меньше, потому что знаю, что надо делать. Это во-первых… А во-вторых, меня очень боится Минотавр.
Глава восьмая
Сергей Иванович Верендягин
Я начал второй круг Ада. Моя душа вновь лишилась эмоций и стала вялой. Вместо внутреннего блестящего диалога и спора с самим собой меня охватило гробовое молчание. Поэтому как специалист я мало что стоил. Меня поддерживала на плаву необыкновенная выносливость и железная воля. Да, потери интеллекта были значительные, но и в этом обличье жить можно было. Я вновь был готов к борьбе. Верочке я не мог сказать ничего о своем тяжелом недуге. К счастью, на работе не заметили во мне никаких изменений в худшую сторону. Для меня было главным сохранить свое лицо. Лицо способного молодого специалиста. А так как я был замкнутым, малоразговорчивым и держался с самого своего появления в К.Б. газовых турбин независимо, то сумел сохранить добрые отношения в коллективе.
Я полюбил свою новую работу. В ней оказалось столько эмоциональных оттенков, что анализировать проточную часть компрессора было удивительной и в какой-то степени поэтической задачей. На любой, даже очень простенький вопрос можно было ответить самому себе с некоторым оттенком мудрости, утонченности, иронии или со злым сарказмом. Все зависело от моих эмоций. И если я об этом пишу, то значит, моя работа и преданная любовь Верочки Клюге вновь помогли мне подняться. Опять не было игры в поддавки, когда одна сторона заведомо сильнее. В такие минуты я до кончиков ногтей чувствовал, как велик и эмоционален был Моцарт, как бесподобен был Гете и как неподражаем был Ломоносов.
То, что я выпустил в срок обойму с направляющими аппаратами, принесло мне огромное удовлетворение и стало заметным явлением в коллективе. Нечеловеческая усталость не отпускала и давила невыносимым грузом на плечи. Но меня постоянно бросали в прорыв. Теперь, если где-то что-то не получалось, вызывали меня и просили помочь. От интересной работы я никогда не отказывался, считая, что только так я мог развить свои мозги, которые отказывались работать. И, несмотря на свой недуг, я с этим справлялся.
Мне была необходима медицинская консультация хорошего специалиста. И я знал, к кому обратиться. Я взял отгул и поехал в клинику неврозов имени Ивана Павлова, где работал знаменитый врач, Сергей Иванович Верендягин.
Доехав на трамвае до Финляндского вокзала, я спустился в метро и за полчала добрался до станции Василеостровская. Дальше я пошел пешком по пятнадцатой линии в сторону набережной, где, перейдя Большой проспект, и обнаружил эту клинику. Дорогу сюда я не забыл, хотя не был здесь много лет. Первым делом я обратился в справочное окошко за номерком к Верендягину.
– Верендягин не принимает, – вежливо ответила мне пожилая медсестра.
– А когда к нему можно попасть? – с надеждой спросил я.
– Молодой человек, подойдите ко мне, – терпеливо сказала медсестра. Я подошел к ней. Женщина пристально посмотрела на меня и добавила:
– Вы знаете, Верендягин здесь больше не работает.
– Но мне надо обязательно его увидеть! – настойчиво сказал я.
– Это не возможно. Он умер.
Ее слова так потрясли меня, что несколько мгновений я не мог вымолвить ни слова.
– Вы у него лечились? – с участием спросила женщина.
– Да, – лаконично ответил я.
– Хотите, я вам дам номерок к другому врачу?
– Нет, спасибо, – поблагодарил я ее и вышел на улицу.
Сергей Иванович Верендягин снял с меня отцовское проклятие. Я хорошо помнил, как пришел в клинику неврозов семь лет тому назад. Мне очень повезло в тот день. В коридоре я увидел длинную очередь пациентов, жаждущих попасть на прием. Тут дверь, за которой заседала приемная комиссия, распахнулась, и в коридор вышел невысокий мужчина в белом халате. Его русые волосы были зачесаны назад, открывая широкий благородный лоб. Внимательные глаза его смотрели на меня насквозь – ну не глаза, а черные буравчики.
– А вы зря стоите, молодой человек, – обратился он ко мне.
– Почему зря? – промолвил я, от смущения краснея.
– Вы только посмотрите, какая очередь, а место на сегодня всего одно, – пояснил врач.
– Вы зна-ете, м-мне очень нужно… – ни с того, ни с сего я начал заикаться от волнения.
– Что у вас, говорите яснее, – положив мне на плечо руку, сказал знаменитый врач.
– Если вы не примите меня сегодня, я не знаю, что я с собой сделаю!
– Даже так. Тогда пойдем со мной, расскажешь мне свою историю. – Доктор повел меня мимо возмущенной очереди, и, закрыв за собой дверь приемной комиссии, представил меня на суд очень важных врачей. Настолько важных, что лица их я разглядеть не сумел. Они расплывались передо мной, как в тумане.
– А теперь расскажи нам свою историю, – попросил Верендягин.
– Вы знаете, меня проклял отец, – со слезами на глазах начал рассказывать я. – Это проклятие действует до сих пор. Я не знаю, что со мной происходит. Я стал бояться людей.
– И давно отец тебя проклял? – оживленно спросил Сергей Иванович. Мне показалось, что он был здесь самым главным.
– Когда я закончил шестой класс.
– И ты столько лет не замечал этого?
– Я с этим боролся.
– Как боролся?
– По-разному. Бегал вокруг школы, обливался холодной водой, закалял свою волю и пел песню из кинофильма «Дети капитана Гранта».
– И много страдал?
– Очень! Лишь теперь я понял, что с этим проклятием бороться бессмысленно, – горько промолвил я, и долго сдерживаемые слезы потекли ручьями из моих глаз.