Черный сок
— Ага, поверила! — отвечает она, улыбаясь одними глазами. — А приласкай тебя Хозяйка, и сразу станешь ее человек.
— Что ж, — не спорю я, — может быть. Да только много ли ты видела, чтобы Хозяйка кого-нибудь ласкала?
— Ей все трын-трава, — соглашается Герди. — Что она такое? Язычок пламени, обломок колючей молнии… Она в себе-то не может разобраться. Что уж говорить о Хозяине и его благородстве!
Мы скачем через холмы. Ночь набирает силу — ясная и безлунная. На Сером Гребне я наконец догоняю Хозяина. Он ведет коня под уздцы: черный силуэт на фоне звезд.
— Берри, — говорит он, увидев меня.
— Хозяин, — отвечаю я.
Он не останавливается, даже не замедляет хода. Я тоже спешиваюсь и веду лошадь в поводу, порой срываясь на бег, чтобы не отстать. Хозяин не обращает на меня внимания: смотрит под ноги, целеустремленно шагая, словно она всадила ему в грудь невидимый крюк и тащит, тащит через ночь, а ему только и остается, что идти, иначе боль слишком сильна.
Здешний обрыв — гиблое и лютое место, особенно ночью. Поспешишь — пропадешь. Поэтому цепляешься за камень зубами, ногтями и кончиками конских копыт; клянешься все отдать, если Природа сжалится и отпустит тебя живым; отмеряешь осторожные шаги — и ни о чем не думаешь, даже о благородной даме, по милости которой ты здесь оказался.
А потом все кончается. Выбредаешь на плато, видишь, как серым по черному выбегает навстречу ровная тропа, и понимаешь, что в этот раз обошлось.
Мой двоюродный брат, хозяин постоялого двора, поджидает на крыльце с фонарем и свежими конями.
— Вам повезло, — говорит он. — У них колесо сломалось. Я отправил их через Ярроу к Дипси-колеснику. Не знаю, доедут ли.
— Леди с ними? — прерывает его Хозяин.
Двоюродный брат молча отводит глаза.
— Как она? Говори правду, человек! Держалась с достоинством?
— О да, милорд! И еще… все время пела.
— Ее напоили вином?
— Она… она… выглядела трезвой, милорд. — Брат умолкает и начинает возиться с моей подпругой.
— За мной, Берри! — командует Хозяин и пускает коня в галоп.
Брат отступает и красноречиво смотрит на меня: «Мы с тобой не сомневались, что этим закончится».
И вот мы снова скачем, расплескивая ночь.
Впереди из леса выступают каменные плечи Божьего Трона. Хозяин ныряет под сень деревьев; я вслед за ним. Пригибаю голову — и ничего не вижу вокруг, покуда мы не достигаем места, где верхом не проедешь. Спешиваемся и карабкаемся по склону. Черная фигура Хозяина маячит впереди, на фоне хаоса сплетенных ветвей. Наконец кусты расступаются. Я ежусь от резкого ветра и прищуриваюсь: звездный свет слепит привыкшие к темноте глаза.
Хозяйка всегда умеет выделиться, в любой толпе — такая уж порода. Даже здесь, на границе возделанных земель, в укромной лощине, среди золотого вихря цыганского табора, ее ни с кем не спутаешь. Яростный танец, яркая юбка, вертящаяся юлой… Вокруг множество других женщин, но ни одна не движется столь самозабвенно и легко. До нас долетают слабые возгласы, обрывки музыки, смех — словно хор ночных сверчков.
Хозяин медлит. Я думаю: сейчас окликнет ее по имени, обнажит кинжал и набежит на оборванцев. Вид хозяйки, танцующей среди цыган, разожжет в его груди пожар благородной ярости, особенно после столь долгой и опасной погони. Однако ничего не происходит. Хозяин стоит как слепой, и огни цыганских костров отражаются в неподвижных глазах.
— Спускаемся, Хозяин? — не выдерживаю я.
Проходит время. Умолкают последние аккорды, волна восторга вздымается и опадает, скрипач успевает настроить свою скрипку, и новый, более быстрый танец разгорается в лощине, прежде чем Хозяин отвечает:
— Да, Берри, сейчас мы спустимся. Но только медленно и спокойно.
— Собираетесь застать врасплох?
— Пока не знаю.
Мы ныряем в заросли, пересекаем дорогу у подножия Трона и оказываемся в редком, сквозном лесу. Завывания музыки делаются громче. За деревьями мелькают оранжевые сполохи. Хозяин движется осторожно, будто гигантский кот: ни шороха, ни хруста веточки. Я держусь позади и тоже стараюсь мягко ставить ногу.
Мы подходим к границе лагеря и укрываемся за сломанной кибиткой. Музыка влезает в мозг скрюченными пальцами и крутит его, как волчок. Визгливые, сводящие с ума аккорды памятны мне со вчерашнего вечера: ноги помимо воли пускаются в пляс. Этого у оборванцев не отнять, хотя в остальном они просто никчемный, дурно пахнущий сброд.
Костер у них чудовищный: высокий жаркий конус свивается наверху в сноп искр. Пляшут все до единого — и беззубые старики, и совсем малютки, бестолково путающиеся под ногами. Хозяйку передают по кругу из рук в руки — или она сама переходит, крутясь, как водоворот в водовороте. Благородная кровь дает себя знать, да и неблагородная тоже: осанка королевы уживается с неукротимой цыганской страстью, с нежеланием следовать господскому этикету, всем этим «после вас, нет, только после вас».
Хозяин неподвижен, как изваяние: желваки не играют, кулаки не сжимаются; лишь глаза сверкают. А я — тень изваяния. Из какого металла отлит этот человек? Быть свидетелем такого позора — и оставаться спокойным! Видеть, как твоя супруга, благородная леди, несется козьими прыжками в компании последнего отребья — и не потерять голову от ярости!
Мало того, он еще и улыбается! Я не верю своим глазам. Нет, это не игра теней! Однако что? Радость? Счастье? Я лихорадочно ищу в его лице следы гнева, горечи и печали… Можно подумать, Хозяин следит за играми детей накануне летнего солнцестояния — спокойно, кротко, чуть ли не с восхищением.
Злоба клокочет у меня в горле. Будь это моя жена… Нет. Я женился на доброй, надежной женщине, которая может ободрить в юности и поддержать в старости. А Хозяин — такие, как он, смолоду бодры, да и в старости в поддержке не нуждаются. Что им двигало, когда он выбрал себе в супруги дикую, необузданную девчонку? Да, красива, не отнять. Но есть ли ей дело до его владений, до его могущества и долга? Думает ли она о своих людях, как подобает настоящей Хозяйке? Клянусь, порой мне кажется, будто Хозяин женился только для того, чтобы развалить свою крепость изнутри, пронзить правую руку кинжалом, зажатым в левой руке.
Хозяин вышагивает из тени — спокойно, словно прогуливаясь. Я не решаюсь следовать за ним. Мне страшно. Что подумают бешеные танцоры? Хозяин незамеченным подходит к шумному хороводу, подстраивается к оборванцам — и начинает, подобно им, передавать женщин по кругу!
Я слежу, затаив дыхание. Хозяйка все ближе, ближе… По сбою в кружении хоровода я пытаюсь поймать момент, когда Хозяин потянется к кинжалу. Еще миг — и изменница упадет замертво, и застынет завороженная толпа, и музыка сгоряча пробежит еще несколько тактов, пока скрипка и барабан не сорвут ритм, а потом воцарится кровавый хаос, центром которого будет Хозяин, твердой рукой воздающий наглецам по заслугам.
Вот она приближается, вот поравнялась с ним… Объятия, быстрый поворот… И она — невредимая — несется дальше.
Будто и не узнала.
А он даже глазом не моргнул: знай себе подхватывает следующую оборванку с подведенными в пол-лица глазами, с бронзовыми серьгами, с черной ямой смеющегося рта — и вертит, словно перед ним благородная дама, а не черт знает что.
«Чтоб меня раздробило! — бормочу я. — Чтоб меня насмерть ушибло гусиным пером! Что у этого малого на уме?!»
Может, он ждет третьего круга, чтобы накопить ярость и поразить распутницу в сердце?! Но и к третьему, и к седьмому, и к двенадцатому кругу не происходит ничего. А потом музыка меняет бег, взлетает волна возгласов, и хоровод рассыпается на пары. Каждый бродяга хватает первого, кто подворачивается под руку — мужчину, женщину, всё равно — и начинает кружить. Хозяин, конечно, выделяется из толпы ростом, одеждой, белизной кожи, опрятной прической — и в то же время он один из них, даром что благородный: скачет, сжимая в объятиях косматую колдунью, а его жену сжимает в объятиях вор-лисоед.
Не знаю, в какой момент Хозяйка его замечает. Не вижу, что она делает: пугается, как ей и подобает, или радуется, обнаружив мужа кружащим с ней у костра. Вижу только — они уже вместе: скачут самозабвенно и весело, чисто цыгане, и вида не показывают, что знают друг друга. Движения их легки, и послушны музыке, и созвучны общему тону безумия, царящего на поляне.