Черный сок
Я напрягаю память:
— Нет, этот был с зеленым отливом. И хоботок я хорошо разглядела! Харроу тоже видел — и убежал. Ему-то вы верите?
— Будь он здесь, может, и поверили бы.
— Да ну! Станем мы этому пьянчуге верить.
Рассмотрев скорлупу, старик отступает и опирается на посох. При виде его самодовольной ухмылки я падаю духом.
— Жук-рубинчик! — громко объявляет он, возвращая мне скорлупу.
Толпа взрывается смехом и аплодисментами. Старик радуется, что утер мне нос.
— Да он же слепой! — кричу я. — Надкрылья были зеленые с красным! Старый хрыч собственный шланг среди бела дня не разглядит! А Харроу не дурак! Он уже, поди, ставни запирает да кукурузу прячет. И вам бы не помешало…
Хрясь! Расфуфыренная торговка бижутерией, подкравшись сбоку, хватает меня за ухо и тащит — под свист и улюлюканье толпы.
— Под суд у меня пойдешь, голубушка! — шипит она. — Я жемчужное ожерелье уже целый месяц пытаюсь продать. Покупательница и померила, и за деньгами полезла, а ты… — Она награждает меня оплеухой. — Спугнула ее своими баснями! Теперь ищи ее! А нового покупателя полгода ждать!
— Никакие не басни! — отбиваюсь я.
— Молчи, воровка! За всю жизнь ни слова правды не сказала. Ничего, городничий о тебе услышит, я уж позабочусь! Будет тебе наука, как честных людей разорять! Из города вышвырнут, под зад коленом, дрянь такая!
Она пихает меня в грязный проход, забитый мусором. Рыночные мальчишки тут как тут, с тухлыми яйцами и кочерыжками. Я торопливо ухожу, прикрыв затылок и вздрагивая от метких попаданий в спину.
Город кончается, вокруг шелестят кукурузные поля. Я иду и трясусь от ярости и отвращения: все тело покрыто нечистотами, но пуще вони меня бесит их тупость. Неужели они забыли? Если уж кому и бояться визглей, так это мне! Они должны понимать: если человек видел визгля нос к носу, если уцелел лишь потому, что визгль отшвырнул его за щуплостью, позарившись на более крупных отца и мать, — разве станет этот человек врать? Да что говорить… Счастливцы — они такие.
Обломки скорлупы, зажатые в кулаке, впиваются мне в кожу. Я на ходу осматриваю их: действительно, похожи на скорлупу жука-рубинчика. Но у него был хоботок! Я своими глазами видела: хоботок, чтобы сосать слизь!
Я была совсем маленькой, только из пеленок. Когда меня нашли, я сидела среди луж и беззаботно играла с облепившими их жуками-насосами. А слизь в лужах была либо чистая, либо пополам с кровью. Я узнала это от мальчишек в школьном дворе и от доброй горожанки Пратт, что из жалости оставляла для меня еду и обноски на заднем крыльце, пока муж не проведал и не прибил ее. Я ничего этого не помню. Помню лишь огромную женщину, склонившуюся ко мне и заслонившую небо.
Я иду быстро, хотя спешить бесполезно. Нигде не спрячешься. Визгли вылезают отовсюду и начинают бродить, поливая землю слизью — большей частью из пасти, однако кожа тоже сочится: серо-зеленая, как у улиток. Размер у них нешуточный, поэтому слизь покрывает все вокруг. Если хоть капелька попадет на пищу, то есть уже нельзя. Пройдет визгль по кукурузному полю — считай, пропал урожай. Разгонит твое стадо — и те коровы, которым слизь попала в ухо или на язык, тотчас подыхают. Даже если сам уцелеешь и родные не погибнут, все равно будешь голодать.
Через пастбище я тороплюсь к лесу, где можно забраться повыше на дерево и отсидеться. И вдруг в ногах возникает нелепое чувство. Будто земле, по которой я иду, нельзя доверять. Чертыхнувшись, я перехожу на бег, поглядывая на полевые цветы, чтобы не упустить момент, когда они задрожат. Меня этому никто не учил; просто знаю, что так надо, хотя с последнего прихода визглей прошло уже много лет. Люди помоложе говорят: «Может, они никогда больше не придут». А старики отвечают: «Может, придут завтра, так что прячьте кукурузу».
А потом, словно в дурном кошмаре, происходит то, чего боишься больше всего: одна из ромашек и вправду начинает мелко дрожать. И лезет из земли. Я замедляю бег, чтобы убедиться — нет, глаза не обманывают. Я припускаю во весь дух, крича, потому что с криком выходит быстрее. За спиной, где остался город, тоже слышны крики. Только бы успеть до дерева! Но пастбище такое широкое, и лес еще так далеко. Земля набухает огромными пузырями, как кипящая овсянка. Я несусь, не чуя ног; в ушах свистит ветер. Когда первый чудовищный визгль вздымается в фонтане пыли и слизи из кукурузного поля Харроу, я обегаю его, не останавливаясь, словно это не монстр, гонимый грызущим голодом, а полевое дерево.
Добравшись до леса — запыхавшаяся, невредимая, обалдевшая от страха, — я белочкой взлетаю на дерево и замираю, сжавшись в комок среди листьев и хлипких, ненадежных ветвей. В голове мечутся обрывки мыслей. Может ли человеку повезти дважды? Пронесет ли сейчас, как пронесло раньше? Я только сейчас разглядела их зубы: длинные, острые, как козьи рога. Полная пасть серых зубов. Прошлый раз, видно, промахнулись: хотели цапнуть и подбросить, да только одежду продырявили.
Теперь эти зубы везде, по всей округе. Крик визгля похож на весенний кошачий мяв — сверлящий, дурашливый, забирающий сперва на высокие тона, а потом сходящий вниз, к хриплому стону. Я зажмуриваюсь и напрягаю каждый мускул: затеряться среди ветвей, уменьшиться, исчезнуть… Ничего, исчезнуть мне скоро помогут. В любую секунду разверзнется земля, и в ореоле пыли и мерзкого визга, от которого гнутся кости, явится один из них, чтобы довершить начатое много лет назад и покончить со мной раз и навсегда.
Листья похожи на сердечки. Желтые черенки расходятся по зелени сетью жилок. На гладкой буро-красной коре серебрятся лишайные пятна, напоминающие мех обезьянцев. А в просветах над головой играет все та же фарфоровая голубизна, особенно свежая после багровой черноты сжатых век. Тишина стоит жуткая, безжизненная: ни щебета птиц, ни шелеста травы, ни звона насекомых.
Я спускаюсь ниже. Рядом с домом Харроу зияет воронка: оттуда вылез визгль. Вокруг разбросаны тушки обезьянцев. (Визгль тварь привередливая, обезьянцами от него не откупишься, человечинку подавай. «Отвлечь нельзя, — говорит добрая горожанка Пратт, — убить тоже нельзя. Только если вырвать оба глаза — начисто, с корешками. Да только как подберешься, если он спит под землей?») Выходит, Харроу с сыном успели домой. Иначе откуда взяться обезьянцам?
Я выжидаю, расположившись на нижнем ярусе ветвей. Не нравится мне эта тишина! Крыша дома Харроу провалена: визгль, похоже, полез на запах и перевернул все вверх дном — двери сорваны с петель, распяленные обезьянцевы шкуры раскиданы по двору. На конце цепи черно-белое пятно: все, что осталось от собаки. Если люди были в доме, то им конец. Жуки-насосы уже принялись за работу: поблескивают красно-зелеными маячками вокруг собравшейся в лужи слизи, помечают путь визгля от дома до зарослей кукурузы, где он улез под землю и проспит на сытое брюхо бог знает сколько лет.
За домом слышна возня. Я замираю, прижавшись к толстой ветке. Со стороны города доносится визг — пара-тройка монстров всегда появляется позже основной массы. Ничего, пережду. Сколько надо, столько и буду сидеть. Я, как ни странно, до сих пор жива; значит, место безопасное. Хотя что это за жизнь — одна в мертвом мире?
Снова возня. Одно из двух: либо уцелевшие люди, либо лезет запоздалый визгль. Угомонившееся было сердце пускается вскачь.
Да это же мой мальчишка! Я чуть с дерева не падаю. Пошатываясь, он появляется из-за угла. Замирает посреди разоренного двора. Замечает собаку, подходит, пытается сложить ее из лоскутов. Руки, видно, не слушаются. Он оставляет эту затею и принимается плакать. Весь перемазан слизью, с головы до пят. Почти как я в прошлый раз. В воронку, что ли, упал? Если бы эта дрянь не воняла так сильно, я бы спустилась к нему. Вдвоем лучше, чем в одиночку. Да что вонь, все равно надо подойти! Или сначала окликнуть? А вдруг он испугается и убежит? Я вряд ли это перенесу…
И тут является визгль — тот, которому я предназначена. Он вылезает в нескольких шагах от моего дерева, застревает в сплетенных ветвях и оглушительно визжит от досады. Вращаются глаза: здоровенные, плоские, чтобы видеть под землей. На свету они бесполезны. Одно из щупалец описывает дугу — шлеп! — и угощает меня по затылку. Тотчас слетаются жуки-насосы, и начинает нестерпимо жечь кожу под волосами.