Черный сок
Поднявшись, я беру лопату: заспавшееся тело требует движения. Бабуш надо предать земле: пусть отдохнет от дедуша.
Первый же удар лопаты приходится на что-то сочное и упругое. Перевернув землю, я выпрастываю россыпь белесых шариков: одни окатываются прочь, другие блестят, рассеченные лопатой. Молодая картошка, не крупнее перепелиного яйца. Сотни, тысячи картофелин, и растут так густо, что даже копать не надо, только руками выгребай. Я разгрызаю одну: хрустит, как сырая звездочка, и на вкус сладкая, как земля. Не нужно ни солить, ни варить; бери и ешь.
Выбрав весь урожай, я стою над готовой могилой. По одну сторону высится гора картошки, по другую — небольшой холмик земли.
Я возвращаюсь в разоренный дом. Перешагиваю храпящего дедуша. Подхватив невесомые останки бабуш, выношу ее во двор и опускаю в яму. Накрываю простыней ставшее чужим лицо. Забрасываю землей. Сверху выкладываю из дерна крест. Поливаю как следует.
Мной овладевает лихорадочное возбуждение. Часть картошки надо уложить в рюкзак, затем помыться перед дорогой. Свежую рубаху и пару брюк позаимствую у дедуша.
У насоса я сбрасываю одежду. В кармане штанов что-то твердое: звякает о камень. Ангельские кругляши. Я выколупываю их — бурые, облепленные сором — и кладу на каменный борт водяного желоба. Обмывшись, одевшись и обувшись, я ножом расщепляю один из них — мягкая оболочка слезает, и лезвие натыкается на твердую сердцевину.
У меня в руках слиток золота, на котором нож оставил бороздку. Я подбрасываю его на руке. По весу как три монеты. С лихвой хватило бы, чтобы заплатить за все сыры, что мы делаем за год. Я очищаю второй слиток и оставляю его на видном месте на борту желоба. Если не найдет дедуш, так утащит ворона или белка. Мне все равно. Знаю только, что в дом я уже ни за что не вернусь.
Набросив на плечи рюкзак, я ухожу. Позади остаются храпящие останки дедуша и тихие останки бабуш. Выйдя за ограду, я выбираю дорогу, бегущую стрелой через поля, за горизонт. Вдоль дороги непременно будут города и базары, кузницы и мельницы. Крепкого парня всегда можно использовать в земных целях, лишь бы не ленился.
Свет вечный [8]
Где-то между мной и Ваггой ветры теребили листовое железо. Я трижды крикнула «Алле», прежде чем узнала голос матери.
— Ушла тихо, во сне. Полная неожиданность! Менеджер сказал, у нее на лице была улыбка. Значит, не мучилась.
Мать принялась рассказывать о предстоящих похоронах. Отвернувшись от незаконченного проекта на кухонном столе, я делала пометки фломастером на стене.
— Где, в Гревилле?!
— Такова ее воля, Дафния. Она сама все устроила, оплатила счета. Ничего не поделаешь.
— Там же ничего нет, в этом Гревилле! Город призраков посреди гигантской свалки.
— Бабушка выросла в этом городе, Даф. Она всегда хотела, чтобы ее там похоронили.
— Такая даль… — Бензин, расходы, морока.
— В общем, я переговорила со священником, он в курсе. Тело привезет бабушкина соседка Ирини. Городской совет дал разрешение открыть церковь. Катафалк тоже будет. И место на кладбище готово. Говорю же: все было организовано заранее, мне оставалось только детали уладить.
Значит, сперва все уладила, а потом мне позвонила… Я ничего не сказала. По материнской линии у нас в семье одни интриганы. Если соберутся больше трех, то двое тотчас начинают плести заговор против третьего. Поэтому мой отец и рванул когти. А я еще в детстве решила, что на мне эта милая традиция закончится.
Повесив трубку, я почувствовала легкую тошноту. Подгадала бабушка момент, ничего не скажешь! Я вернулась за стол. Последние несколько недель с электричеством были перебои и народ пользовался газосветом, который давал яркий, но очень направленный луч. В освещенном круге лежали белый сверток «Чудо-черви», пакетик с семенами и квадратный поднос для рассады, а остальная комната тонула в полумраке.
Я достала колоду кредиток и попыталась разложить приемлемый пасьянс. Увы, круг замкнулся, и чтобы его разомкнуть, требовалась хотя бы небольшая инъекция наличных. Оживив «ПалмПлот», я прошлась по счетам: сорок три цента на расчетном и большая красивая баранка на союзно-студенческом — до следующей стипендии. Кредитной линии на бензин от «Апреля Свободы» хватит до Гревилля, но никак не обратно. Да еще мою старушку необходимо подремонтировать, причем по-белому: Гиглио ее посмотреть не успеет, потому что похороны в четверг.
Я вздохнула. Удружила, бабушка! В течение этого года было множество моментов, когда я запросто могла позволить себе ее похороны. Что ей стоило умереть пораньше! Все равно последние несколько лет толком не жила. Я бы, например, ни за что не согласилась лежать овощем, чтобы сиделки подсовывали судно.
Отпускной сберегательный: две тысячи долларов и четыре цента. Если спуститься ниже двух тысяч, то пеня пойдет убийственная. До стипендии набежит пятьсот штрафа, вдобавок к пятисотке, которую я потрачу на сервис и бензин. Ну что ж, отпускной сберегательный для того и предназначен: чтобы не занимать у друзей, когда наступит черный день.
— Спасибо, бабуль! — проворчала я, делая перевод. Затем выключила «Плот» и потащила газосвет в гостиную, чтобы отыскать телефон Стэтнерова приятеля, который понимал толк в семенах.
— …потом засыпаешь удобрением, и готовишься стричь ш-ш-ш… поны.
— А?
— И вся недолга, говорю! Сиди и жди. — Сквозь электрический буран голос был едва слышен. — Если через две недели не взойдет, значит, обули с семенами. Обычное дело, не огорчайся.
— Ага, не огорчайся! Они, между прочим, денег стоят… — А свежие, с гарантией, стоили бы еще больше.
— Ш-ш-ш… парься! Пару раз обожжешься, потом научишься нормальные от паленых отличать.
— Значит, поливать регулярно? И надеяться, что не паленые.
— Питательную смесь добавляй. В той пропорции, что я говорил… Слушай, мне бежать пора. У меня встреча с агентом из Здорпитания. Привет Стэтнеру! Скажи, что я благодарен за наводку: не каждый день попадаются хорошие работники.
— Ладно, передам. Спасибо за помощь!
Пестрый карнавал помех сменился мертвенно-четкими гудками. Я повесила трубку и взялась за ножницы. Семена в пакетике походили на сухие бобы: безжизненные и безнадежные. Я распорола сверток с «Чудо-червью», которая походила на белый гравий, перемешанный с рождественскими блестками. Не хватало музыки, чтобы успокоить дрожащие руки. Динамики сгорели неделю назад, а на ремонт теперь за полтора месяца не наберешь. Вымыв руки «Антибактом» я приступила к делу.
— Дурная затея, — нахмурилась натуролог Нерида. — Особенно после гриппа.
— Знаю, что дурная. А что делать? Она была моей единственной бабушкой. А я ее единственная внучка.
Нерида сокрушенно вздохнула. Ей, верно, нелегко было жить в постоянных контрах с реальностью.
— Как известно, моя забота — организм в целом. Если не поедешь, то будешь себя грызть, пока не заболеешь. Так что поезжай. А как вернешься, проведем серьезную детоксикацию. Прививки уже сделала?
— После вас сразу туда.
Она расцепила руки, словно отпуская меня на волю.
— Будь осторожна! Это единственное, о чем я прошу. Не теряй головы из-за эмоций. Машина хоть герметичная?
— Вполне.
Нерида скривилась:
— Знаю я, какие у студентов машины!
— С герметичностью у нее порядок. Только что из мастерской. Три сотни за ремонт выложила, представляете?
Она отмахнулась:
— Ладно, ступай. Все равно тебя не вразумишь.
Коротышка в регистратуре аж надулась от собственной важности:
— К сожалению, «Фонд Сострадания» не покрывает поездки на похороны бабушек.
Я уже имела дело с этой мымрой и выложила заготовленный аргумент:
— Миссис Инги Макормик из администрации считает, что можно сделать исключение. Вот мой номер дела. — Я протянула листок бумаги.