Генеральская дочь. Зареченские (СИ)

Сказать, что я охренела, — ничего не сказать. Я чуть не встала. Горло пересохло. Пульс забился где-то в затылке. — Мам, я не собираюсь замуж! — выплюнула я, уже с нажимом. — И уж тем более не за моих подчиненных, — жестко добавил отец, прочистив горло.
А вот тут я не сдержалась. — Почему? — резко спросила я, даже не думая. Оно само. Как будто внутри кто-то дернул рычаг.
Отец поднял глаза. Встретился взглядом. Так серьезно, что я на секунду забыла, как дышать. — Кто он? — спросил он, тихо, почти беззвучно, но я услышала каждую букву, как выстрел. — Ч-что?! — заикнулась я, и сердце дало три удара подряд, будто выстрел из очереди. — С отдела разведки? Начальство? Прокуратура? — он прочистил горло, продолжал давить. — Лейтенанты. И я до боли надеялась, что он не слышит, как грохочет мое сердце, потому что стук этот был громче всего ужина. Как мы вообще скатились до этой чертовой темы? До лейтенантов?!
  
— Пап, никто, — прошептала я, стараясь не выдать себя, но звучало это так, будто я уже с кем-то сбежала.
— А мне кажется, у этого "никто" есть имя, — добавила мама с улыбкой, не понимая, как подливает масло в огонь. Ох, мама… не сейчас. Не сегодня. Не в этот дом, где каждое слово — как граната без чеки.
Я сжала кулаки под столом. Ногти врезались в ладони, чтобы не заорать.
— Я ни с кем не знакома из папиного отдела. И знакомить меня с ними не нужно! — выплюнула я последнее, как яд, потому что чувствовала — еще слово, и в доме взорвется не чайник. Отец смотрел на меня, как на подрывника, которого застали с проводами. И я знала — теперь он точно начнет искать. Начнет копать. А значит, пора быть осторожней. Намного осторожней.
Не то чтобы у меня было что-то с лейтенантом Зориным. НЕТ. Категорически, подчеркнуто, с жирной красной линией на лбу — нет. У меня даже с собой самой не все до конца ясно, а тут еще он, как снайпер без выстрела, появляется в самых неподходящих местах. И вроде бы ничего — ни поцелуев, ни обещаний, ни теплых слов, — но, черт возьми, сталкиваемся мы подозрительно часто. То в коридоре, то у кабинета, то в этом его взгляде, тяжелом, как свинец, который цепляется к коже и не отдирается потом сутками. И я же не дура. Я вижу, как на нас смотрят. Как его напарник щурится, как будто вот-вот откроет рот и скомандует: «Ага, поймал вас!» А стоит ему только пискнуть о том, что дважды видел нас в метре друг от друга, что я не отодвинулась резко, не фыркнула по-генеральски, не ушла с носом к потолку, а осталась… просто осталась, — боюсь, батя в тот же вечер поставит Зорину метку. Не в личное дело — в лоб. Пулю. Или приказ. Или вызов «на разговор», после которого Саша сам себе на шею петлю накинет, лишь бы с ним больше не связываться. Потому что мой отец — генерал не только по погонам. Он генерал по крови, по взгляду, по дыханию. Он не терпит чужих пальцев рядом с тем, что считает «своим порядком». И если узнает… все. Точка. Финита. А я не знаю, что страшнее — если он узнает. Или если Саша, Зорин, этот грубый, дерзкий, бешеный снаружи и почему-то живой внутри, исчезнет раньше, чем я сама пойму, что с ним вообще происходит.
Вышла я из дома, как будто на минное поле — шаг туда, шаг сюда, и уже не ты, а мишень. Вроде ерунда, идти-то всего до соседнего подъезда, к Дашке, она, как всегда, зовет посидеть, чай, сериал какой-то дурацкий. А у меня в башке только одно — Толик. Этот придурок после клуба начал за мной ходить, как собака бешеная, то у двора трется, то у подъезда стоит, будто просто случайно мимо проходил. Смешно. Мне не до смеха. Я и так уже третью неделю дома как под арестом, только вот без браслета. А сегодня решила: достало. Выйду. Пятнадцать шагов — не Москва. Зареченка. Нож в сумке, телефон в руке. Перебежками.
На улице уже темнело. Фонари горели тускло, как будто кто-то экономил на электричестве, воздух пах гарью, бензином и вечной дворовой тоской. Где-то, за гаражами, кто-то ржал, как будто пиво в голову ударило, кто-то кричал матери на третьем этаже. А я шла, будто кто за мной идет. Тихо. Но идет. Спиной чувствую, кожей. В затылке будто гвоздь кто вбил — не дергайся, не оборачивайся, не дай страху вылезти наружу. Почти дошла. Еще пара шагов — и ручка подъезда. И тут разворачиваюсь. Он стоит. Прямо за спиной. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком, мать его, уверенно. Я аж споткнулась. Назад шагнула. Дышу тяжело, как будто бегала. Страшно? А как не страшно? Хоть и улица, и вроде люди недалеко. Вроде.
— Если тронешь меня, у тебя проблем будет больше, чем ты думаешь, — выдавила я. Голос дрожит, но я стараюсь не показать. Училась у лучшего — у бати. Только тут не работает. Потому что он не боится. Он улыбается, как черт в церкви, и руки в карманы засунул. Улыбка кривая, глаза пустые.
— Пока не трону, красотка, — протянул он, будто ласково. — Мне ведь от тебя кое-что надо.
Внутри у меня лед. Прямо по спине. Пот холодный, будто зима под кожей.
— Что тебе надо? — хриплю.
— Один человечек у нас в СИЗО греется. По глупости попался. Брат мой, прикинь. А ты мне в этом поможешь. Ты ж у нас теперь в ходу, у всех на слуху. Генеральская дочка, связи, там-сюда, — он ключами играл в руке, как фокусник, только фокус говно, финал — похороны.
Я сжала зубы так, что боль в висках дала.
— Пока ты не начала бухтеть: «Ой, я не могу, ой, как же я…», — он рассмеялся, будто я уже согласилась. — Не надо. Можешь. Поверь. Вы все можете, когда вас прижмет.
— Я найду тебя еще. Дня через два. Все объясню, — говорит он, и тут его голос меняется. Ледяной становится. — Но пока — молчишь. Если хоть кто-то узнает — приду не я. А тот, кто меня поставил. И, поверь, тронут не тебя. По твоей вине погибнет один очень перспективный лейтенант.
Мир встал. Словно кто-то выключил звук и оставил только этот гул в ушах. Я поняла, о ком он. Про Сашку. Про него. Он угрожал мне им. Его жизнью.
— Бешеный лично убьет его, — сказал Толик и посмотрел на меня, как будто уже похоронил.
А я стояла, вся внутри будто в кислоту опущенная. Хотела закричать, но знала — нельзя. Если сейчас сдамся, все. И мне. И ему. И это не просто улица. Это уже война. И ставки в ней — не любовь. А кровь.
А если этот “Бешеный” Страшней самого Толика…
  
Глава 17
 
Шурка
Разбудил меня стук такой, что я сперва подумал — опять кто-то с восьмого грохнулся. Сердце в горло, глаза слипаются, башка гудит, как будка трансформаторная. Свет сквозь шторы льется, как теплая моча — мутный, липкий, уже не утро, но и не день. Гремят опять, будто коллекторы, только без бейсбола, но с тем же энтузиазмом. Я матерясь, кое-как встал, пошаркал по полу, глаза протер, зевая как бегемот с похмелья, и поплелся к двери босиком, в шортах, с рожей, как у зэка в день отмены УДО. Дверь открываю — а там Демин. В форме, с перекошенной рожей, будто его клопы за яйца покусали. Стоит, злой как мент в день зарплаты, когда жене принести нечего. Я осекся на секунду, а потом только и выдохнул сквозь зубы:
— Черт…
Он даже не стал париться с приветствием, сразу плечом дверь толкнул, заходит, будто домой, и хлопает ее так, что стены дрогнули.
— Не, Шурка, не «черт», а полный, блядь, пиздец! Я тебе че, подружка школьная? Заходить каждый раз, чтоб ты со мной на смену вместе вышел, а? — орет он, будто я ему в огород насрал, а сам по квартире уже ходит, как хозяин.
Я уже назад в комнату лечу, штаны натягиваю на одной ноге, прыгаю, как придурок, и в голове только одна мысль: «проспал, сука». А он не унимается, там в коридоре завелся, как радиоточка в общаге.
  
— Та… будильник не сработал! — буркнул я, пыхтя и пытаясь не свалиться, натягивая ремень.
— Будильник, говоришь?! — визжит он. — А мне что, теперь твоему будильнику высказать все то, что мне командир выговаривает за твои опоздания?! Я че, твой дед по воскресеньям? А?! Мне на работе уже кличку дали — «нянька», мать его, Шурка-подъемщик!..
— Та не ной, это всего второй раз, — сказал я, выныривая из спальни, и тут же натягиваю куртку.