Генеральская дочь. Зареченские (СИ)
— Ага, как будто чеканил, сука, по металлу. И что самое интересное… — я ткнул пальцем в отчет, — «Ногти коротко острижены, кожа на ладонях обгоревшая, как от длительного воздействия химикатов. На запястьях — следы наручников».
Мы с Демином переглянулись.
— Так, подожди… — начал он, но я уже сам додумывал.
— Его сначала вязали. Причем по-живому. Не мертвого уже кидали. Держали где-то. И потом… хлобысь. — Я щелкнул пальцами. — И по башке. А потом скинули. Не как труп. А как мусор.
— Значит, пытали. Узнавали что-то. А потом, чтоб не болтал — в расход. — Демин медленно выдохнул. — Ну и кто так спешил, а?
— Кто-то, кто не любит оставлять хвосты. И кто-то, кому Гордеев знал слишком много.
Мы молчали. Пауза была такая, что даже часы в углу тикали громче обычного. Потом я прислонился к спинке стула, постучал пальцами по столу и выдал:
— Это, брат, не просто убийство. Это зачистка. Чистая, аккуратная, без лишнего шума. Значит, либо свои, либо совсем не чужие.
— И нам с этим ковыряться, — хмыкнул Демин. — Как котам в говне.
Сидели мы с Демином над этими чертовыми бумагами, как два бухгалтера ада — только вместо налогов у нас труп, вместо отчетов — вскрытие, а вместо цифр — тишина. Весь протокол по пальцам я прочел уже раз пять, но толку — как с козла молока. Пальцы у покойного, конечно, есть. А вот чужих — как не бывало. Ноль. Пусто. Ни частички кожи, ни отпечатка на теле, ни даже следа давления. Как будто труп сам себе по башке зарядил и поплыл в сторону рассвета.
— Ну и где, спрашивается, хотя бы один гребаный отпечаток? — буркнул я, откидывая бумагу. — Все идеально. Чисто, будто клининговая бригада от ЦРУ прошлась.
Демин щурился в лист, жевал спичку, которая давно перестала быть спичкой и превратилась в кусок страдальческого дерева.
— Ну, это тебе не пьяный Вова с ножом в брюхе, тут кто-то знал, как работать. Перчатки. Хлорка. Без шума, без лишних движений. Либо кто-то из своих, кто умеет не светиться, либо… — он замер, щелкнул пальцем, — либо вообще не местный.
— Ага, или призрак, — буркнул я, встал, подошел к доске, где уже висели фото Гордеева, карта порта и список тех, кто работал на линии в ту ночь. — Не местный — не в смысле из другого города. Не местный — в смысле из другого мира. Где люди не разговаривают, а сразу закрывают вопросы.
— И при этом не оставляют даже полуслова. — добавил Демин, листая отчет. — Прямо как ты, когда тебе баба звонит, а ты не хочешь брать трубку.
Я скривился, но даже не огрызнулся. Сейчас было не до сарказма, хотя в голове и зудело — слишком все гладко. Слишком чисто. А где чисто — там кто-то очень грязный вымыл. И не для порядка.
— Ни ДНК, ни крови, ни даже, черт возьми, волоса, — вслух перечисляю, ткнув пальцем в таблицу. — Убили как профи, но не профи-маньяк, а профи с задачей. Смыслом. Таким не важно, кто ты — они чистят. Они прикрывают.
— Ты про зачистку? — Демин смотрел на меня пристально, сигарета в пальцах тлела, как фитиль.
— Ага. Гордеев что-то знал. И либо начал болтать, либо кто-то заподозрил, что болтать начнет. Только вот ни один дурак не убивает просто потому что «а вдруг». Это уже не улица, это уровень выше.
— Кто тогда? — спросил он. — Ну вот реально, кто?
— Тот, кто стоит за этими сухогрузами. За рейсами без людей. За схемами, которые на бумаге выглядят, как пустой рейс, а по факту — перевозят стволы на килотонны.
— И если он — только начало, — медленно выдохнул Демин, — значит, скоро нас ждет следующая партия трупов.
— А мы, как два дебила, сидим и ищем призраков по отпечаткам пальцев. — Я плюнул в сторону, вытер губы рукавом. — Ну, здравствуй, весна девяносто пятого. Начинается весело.
И тишина снова вползла в кабинет, как старая собака, у которой в глазах видано все.
* * *Я ехал домой по зареченке, вечер натягивался на город как старая промасленная клеенка — тускло, липко, с запахом бензина, сырости и какого-то железного фатализма. Ноги сами вырулили в сторону тех самых гаражей, где раньше жизнь кипела громче, чем в любом бардаке. Встал у ворот, заглушил мотор. Тишина такая, что аж уши закладывает. Вышел, хлопнул дверью, засунул руки в карманы куртки и вдохнул — морозец стукнул в нос, дым из труб — как крики призраков по району. Гараж Серого стоял как памятник всему, чего не вернуть. Ржавчина на воротах, замок перекошен, но в моих глазах он был открыт. Я мог видеть сквозь металл. Вижу, как стояла та раскоряченная мебель, облезлый диван с дырой на подлокотнике, шкаф без дверцы, где вместо книг — бутылки, и запах… вонючий, крепкий, как перегар с похмелья, но родной до боли. Такой, что когда в него вдыхаешь — сразу отбрасывает назад, в те дни, когда был не следаком, а просто пацаном с мечтой, что мир можно взять за шкирку и вывернуть как карман.
Я хмыкнул, достал сигарету, чиркнул спичкой о замерзший бок машины, затянулся — дым в легкие пошел, как напоминание. И меня понесло туда — в тот день, в тот момент.
Гараж. Сквозняк гуляет, лампочка под потолком мигает, будто моргает от усталости. Серый шмякнулся на диван, разложился как царь всея подвала, ноги на ящик, жвачка во рту, и рожу скорчил довольную, будто трон ему подогнали.
— Шур, ну ты скажи, кто у нас тут бог уличной тактики? — с пафосом в голосе.
— Бог? — фыркнул Рыжий, валясь за раскоряченный стол, который мы когда-то чинили книгами Толстого. — Да ты два дня назад бабки на сосиски проиграл. Бог, блядь.
— Тихо, шавки, — вмешался Леха, усаживаясь напротив, вытаскивая из кармана затертые карты. — Сейчас не спорить будем, а судьбы вершить. Гадать будем. Кому на зону, кому на Канары.
— Гадать он собрался, — хрюкнул Серый, закидывая руки за голову. — Слышь, Леха, тебе бы в цирк, а не в карты. У тебя ебальник такой, что сам дьявол испугается.
— Зато мозги есть, — выдал Леха, не моргнув. — Я, между прочим, через пять лет вижу себя с бизнесом. Будет у меня ларек на углу, три продавщицы с сиськами и чай в ассортименте.
— О, бизнесмен блядь, — засмеялся Рыжий. — А я тогда министр торговли. И проституток тебе поставляю прямо со склада.
— Да пошли вы все, — буркнул Костян, — вот я в армию свалю и забуду вас всех к хуям собачьим.
— Забудет он, ага, — сказал я тогда, с ухмылкой, но внутри уже тогда что-то тянуло. — Только гараж потом не тронь. Это святое. Пацанское.
— Давай, колдун, — сказал я, закидывая ноги на старый рюкзак, — предскажи мне светлое будущее: красный диплом, белая Волга и жена без скандалов.
— Тебе? — Леха кинул мне карту. — Бубновый валет. Это ты, брат, будешь серьезным пареньком. И с женой, кстати, с характером — блондинистой стервой.
— Спасибо, блядь, — засмеялся я. — А себе чего нагадал, кроме ларька, сисек и чая?
— Мне, — он вытащил туза пик, — свободу. Нормальную семью, желательно без детей, а то боюсь папаша мне худшее передал от себя, боюсь таким же гнильцом стать для своих малых.
— О, по классике, — крякнул Серый, — значит, и живем по плану: ты — семьянин бунтарь, Шурка — Важный мужик, может будущий бухгалтер, Рыжий — в бизнес, ну а я — в кабак. На пенсию в тридцать.
— Главное, чтоб не на кладбище, — тихо добавил Костян, крутя в руках зажигалку.
И мы замолчали. Не потому что грустно, а потому что внутри каждый знал — шутки шутками, но нас явно ждет не то, что показали карты.
— А вообще… я ментом стану и вас прикрывать буду, а как вам такое?! Засмеялся Рыжий и нас понесло за ним.
Я затушил сигарету о край ботинка, выкинул окурок в пыль возле гаража — как будто гвоздику на могилу кинул. Маленькую такую, бесцветную, но со смыслом. Гвоздику не людям — воспоминаниям. Всем тем, кто сидел здесь, кто ржал до слез, кто матерился, плевал в бетонный пол и мечтал, как будто завтра не будет похмелья, не будет драки, не будет срока, а будет только ровная дорога и светлое, пусть даже придуманное, будущее. Все это — в прошлом. Закопано под ржавыми замками, под обугленными досками, под слоем времени и боли, которую уже никто не отслюнявит назад.