Сода-солнце (Фантастическая трилогия)

 Оставим это. Тошно об этом думать и мерзостно писать. 
 Я прощаюсь с вами, дорогой учитель. Поэтому такое длинное письмо. Я запомнил вас еще с войны, ваше хмурое добродушие, ваше желание прислушаться к любому новому слову, от кого бы оно ни исходило, ваше спокойное умение выдать человеку аванс человечности и не очень торопиться получить проценты. Еще в войну из всех людей, которые случайно видели фотографию женщины, вы один не допытывались, кто она такая, хотя вы единственный человек, которому мне хотелось об этом рассказать. Женщины этой нет. Это образ. Еще мальчишками мы с художником Костей Якушевым и еще одним — физиком Алешей Аносовым сложили его из нескольких сот фотографий женских лиц — все тогдашние красавицы, — и у нас ничего не вышло. Мы складывали два переснятых негатива, взятых в одном масштабе, и делали одно фото. Потом мы складывали его с таким нее сдвоенным фото и получали счетверенное. И так далее — в геометрической прогрессии. Мы остановились только тогда, когда уже ничего существенно не менялось. Мы получили странное, ослепительно красивое, но какое-то зловещее, почти мертвое лицо. И его забрал Костя. Потому что оно нам стало мерещиться и на улице и во сне. Через сутки Костя принес это фото обратно. Это было то лицо, которое вы знаете. «Я тут кое-что тронул, — сказал он. — Сам не знаю, как это получилось. А потом снова сфотографировал…» Изменений в лице не было заметно, это была та же самая женщина, но она была живая. Тогда мы все догадались, что такое творчество: не сумма, а скачок в новое качество — и затосковали. Потому что поняли: нам такую не встретить, а я обречен к ней стремиться. И еще мы поняли, как тяжело экспериментировать над человеком. 
  
 Еще два слова, чтобы покончить спор с вами, потому что спор — вещь неглубокая, по-моему, гораздо плодотворнее обмениваться идеями. Да и вообще спор — это не мое дело. Потому что искусство воздействует образами, а не доводами, даже если изображает людей, приводящих доводы друг другу. 
 Я прощаюсь с вами, дорогой учитель. Наука не совсем для меня. Если я правильно себя понимаю, мое дело — искусство. Поэтому я ухожу. Я подзасиделся в девках и пора уже выдавать продукцию. Просто я сделал большой виток и теперь возвращаюсь к пепелищу помятый и обогащенный. Я просто искал точку зрения. Если чересчур высоко взлететь — не видно людей, чересчур низко — видишь брюхо соседа-исследователя, который твердо знает, что такое творчество, однако сам не плодоносит почему-то. Я подумал: а почему архимедову точку опоры надо искать вне человека, а что, если она внутри него? И тогда, догадавшись, что я-то ведь тоже человек, я пустился в поиски самого себя, справедливо полагая, что в случае неудачи потеря для всех небольшая, а в случае удачи это находка для многих. И когда я догадался, что Уоллес не учел скачков качественных, я одновременно догадался о том, где искать дьявола, и о том, каким будет мышление у будущего человечества. Потому что любой талант — это способность скачкообразно осознавать истину, и Леонардо да Винчи — это первый нормальный человек будущего, до сих пор обреченный на непонимание. 
 Таким образом, я опровергаю Уоллеса, а не поддерживаю его и делаю дальнейший вывод из теории эволюции. Хотите знать, как я пришел к этой идее? У всех нас есть чувство, что человек может быть лучше, чем он есть. А что значит быть лучше? Это значит соответствовать основным условиям своего существования. А основные условия для человека — это другие люди, отношения с которыми постоянно искажаются его и их вожделениями. Однажды я видел, как три тысячи человек слушали старичка, который сидел спиной к публике. И это были совсем другие люди, не те, которых я знал раньше. Старичок на органе играл Баха. И тогда я подумал, что если сейчас человек иногда бывает таким, то когда-нибудь он таким будет всегда. И если для этого надо стать музыкантом, художником или поэтом — в общем органистом, то я хочу им стать, чтобы тормошить души и готовить те времена, когда люди наследственно станут такими, какими они сейчас бывают в момент творчества. И тогда бы я без горечи отказался от клоунады. Потому что клоунада — это только начало. Над клоунами смеются, но скоморохи начинали битву. Клоуны всегда отстаивали попранное человеческое достоинство. А достоинство человека — в его способности радоваться нежности. 
 И я написал песню. Она называется «Песня об органисте, который в концерте известной певицы заполнял паузы, пока певица отдыхала»: 
 
 
 Рост у меня 
 
 Не больше валенка. 
 
 Все глядят на меня 
 
 Вниз, 
 
 И органист я 
 
 Тоже маленький, 
 
 Но все- таки я 
 
 Органист. 
 
 Я шел к органу, 
 
 Скрипя половицей, 
 
 Свой маленький рост 
 
 Кляня, 
 
 Все пришли 
 
 Слушать певицу 
 
 И никто но хотел 
 
 Меня. 
 
 И подумал: мы в пахаре 
 
 Чтим целину, 
 
 В воине — 
 
 Страх врагам, 
 
 Дипломат свою 
 
 Представляет страну. 
 
 Я представляю 
 
 Орган. 
 
 И пришел и сел. 
 
 И без тени страха, 
 
 Как молния ясен 
 
 И быстр, 
 
 Я нацелился в зал 
 
 Токкатою Баха 
 
 И нажал 
 
 Басовый регистр. 
 
 О, только музыкой, 
 
 Не словами 
 
 Всколыхнулась 
 
 Земная твердь. 
 
 Звуки поплыли 
 
 Над головами, 
 
 Вкрадчивые, 
 
 Как смерть. 
 
 И будто древних богов 
 
 Ропот, 
 
 И будто дальний набат, 
 
 И будто все 
 
 Великаны Европы 
 
 Шевельнулись 
 
 В своих гробах. 
 
 И звуки начали 
 
 Души нежить, 
 
 И зов любви 
 
 Нарастал, 
 
 И небыль, и нечисть, 
 
 Ненависть, нежить 
 
 Бежали, 
 
 Как от креста. 
 
 Бах сочинил, 
 
 Я растревожил 
 
 Свинцовых труб 
 
 Ураган. 
 
 То, что я нажил, 
 
 Гений прожил, 
 
 Но нас уравнял 
 
 Орган. 
 
 Я видел: 
 
 Галерка бежала к сцене, 
 
 Где я 
 
 В токкатном бреду, 
 
 И видел я, 
 
 Иностранный священник 
 
 Плакал 
 
 В первом ряду. 
 
 О, как боялся я 
 
 Свалиться, 
 
 Огромный свой рост 
 
 Кляня. 
 
 О, как хотелось мне 
 
 С ними слиться, 
 
 С теми, кто, вздев 
 
 Потрясенные лица, 
 
 Снизу вверх 
 
 Глядел на меня.»