Кошачья маска
– Да кто же ты такой? – я ещё отодвинулся от коротышки.
– Я мастер разных экспериментов, всегда искал способы стереть грань между нашим и вашим миром, – кряхтел мой жуткий гость. – Открывать новые двери – моя работа. А это особое стекло – как раз то, что нужно. Я нарочно отражался в его бликах, стоял у дверей с глазками, ждал, когда меня заметят. Кто меня увидел, тот и пригласил к себе. Вот мы теперь и связаны. Оливий меня зовут.
Я не стал жать его руку, а только сказал, что имя какое-то древнее. Сам называться не стал. Коротышка спросил, как меня угораздило стать бездомным. Я ответил, что уже забыл. Это была правда. Первое, что помню из своей жизни, – как жил в переходе вместе с другими такими же детьми. Мы сидели на расстеленных одеялах и просили милостыню. Нас называли беспризорниками. Мы всего боялись: злых людей, милицию. Боялись оказаться в интернате или в спецшколе. Говорили, там хуже, чем на улице.
Но открывать душу коротышке я не стал. Он был моим мучителем. Когда я лежал беспомощный, он оттягивал мне веки, осматривал глаза, тянул за губы, заглядывал в рот. Изучал меня, словно я кукла. Это осталось в моей памяти.
Когда он уполз под трубу, я разбил стакан о стену, несмотря на то, что другого у меня не было.
«Найду себе где-нибудь кружку и больше не увижу этого беса», – подумал я, прижавшись спиной к тёплой трубе.
* * *Мне снова не удалось ни к кому напроситься, и опять пришлось самому искать ночлег. Знал я одно место за старой фабрикой. Там в одном подвальном окне были выбиты стеклоблоки. Я туда еле влез со своим больным коленом, а как буду выбираться утром, и не представлял. Слишком узкая лазейка. Но это было дело следующего утра, главное – сейчас отдохнуть и хоть немного отогреться.
В сыром подвале стояла темнота. Здесь не было ламп и электричества, только уличный свет, лившийся через стеклоблоки сплошным потоком.
Я не заметил во тьме и ударился ногой о мягкую кучу тряпок. Колено стрельнуло жгучей болью. Проклятая нога!
Тяжело дыша, я опустился на пол и разглядел, что это не куча тряпок, а человеческое тело. Женщина! Или девочка. В темноте не разобрать.
– Ты посмотри! Посмотри, какая красота! – это был скрипучий голос коротышки.
Оливий… я запомнил его имя… Он пришёл из глубины подвала. У него в руке болталась закопчённая лампа, и в ней трепыхался огонёк. И откуда малиновый коротышка там взялся?
Он подошёл, поставил лампу между мной и телом. От запаха гари и керосина стало нечем дышать.
– Ты смотри! Лицо изрезано! Красиво? – Оливий, прыская смехом, повернул тело лицом вверх.
Девушка. Совсем молодая, худенькая. Из дыр в куртке торчал пух, окрашенный кровью.
– Какая погань это сделала с человеком? – не удержался я. – Ты?
– Я?! – возмущённо гаркнул малиновый карлик. – Твои братья это сделали! Грязные бомжи! Это всё такие, как ты!
Он поднял её белую, еще не окоченевшую руку и помахал мне:
– А знаешь! Я могу её оживить. Наверняка всё получится. Она оживёт и станет мне дочерью. Но это всего лишь тело, а мне нужна душа… Где бы мне взять душу?
Я не стал ему ничего подсказывать. Ох, замучил меня этот коротышка хуже моей подагры. Я кое-как выбрался из подвала и пошёл по морозу искать другое место.
На душе было неспокойно. Я думал про убитую девушку. Кто с ней так жестоко? Правда, что ли, такие же бездомные, как я? Или врал бес?
Он смотрел на её раны и говорил: «Красиво!» Чего же там красивого?
Ночь я провёл в помещении, где стоят банкоматы. Спал у батареи. А утром меня оттуда прогнали пинками, наградили «комплиментами»: «Живой, а воняешь так, будто давно протух!»
Ударили в спину и бросили меня в сугроб. Такова была плата за ночлежку в отделении банка. Я знал, на что шёл.
К слову, в бане я был совсем недавно… Да, мы, бездомные, тоже иногда моемся. Но зимой одежду не постираешь, переодеться не во что, да и сушить негде. Вот и таскаешь с собой вонищу. Сам-то давно принюхался, а люди шарахаются.
* * *От храмов нищих не гонят, но прихожане обычно деньги дают с неохотой. За целый день только на батон хлеба наберёшь. Я побираюсь у столовки автовокзала. Там можно получить по горбу от охранников, но иной раз люди дадут денег, булочку купят, а бывает, целым обедом накормят.
Там я встретил своего знакомого Тёму. Сразу не узнал его: он густо зарос. Тёма всё время болел. Удивительно, что жив до сих пор.
Мне от него кое-что было надо. Я уже примелькался, где только мог, меня отовсюду гнали, и каждый раз приходилось искать ночлег. И ещё я не хотел спать один, ведь где бы ни заснул, везде меня доставал жуткий острозубый карлик. Из-за него я стал бояться темноты.
– У меня такое место, что ты ахнешь! – пообещал Тёма. – Ты мне с деньгами помоги, а я тебя к себе пущу.
Я купил ему поесть. Он взял с меня обещание никому не рассказывать про это место, привёл к старой котельной и показал люк в земле. Под ним оказалось просторное «жилище». Там были настелены матрасы, одеяла и даже имелись подушки. На стенах лампы. Трубы огненные – можно еду согреть.
Тёма напевал песни, которые часто крутили на вокзале. Слов он не помнил и додумывал свои. Я лежал на матрасе, листал книжку, которую нашёл в мусорном баке. Читать я когда-то сам выучился. В той книге кто-то кого-то любил, страдал… Ничего из этого понятным для меня не было.
– Туши свет, спать будем! – велел Тёма.
Я бросил книжку и погасил лампы, быстро уснул. И так же резко проснулся. Мой товарищ дёргал меня за ногу. Он не мог произнести ни слова, но, казалось, своими хрипами умолял помочь.
Я зажёг свет, и в моей памяти навсегда запечатлелась эта сцена: мой несчастный друг лежал на матрасе, а на его животе сидела девушка. Её лицо скрывала белая маска с кошачьими ушами. Я видел только острый подбородок и тёмные блестящие локоны. Она сложила руки в замок и давила на грудь Тёме. Сперва я не понял, почему он так беспомощно бьётся и не может освободиться от такого хрупкого создания, но потом заметил… Девушка в маске вонзила в его грудь нож и старалась протолкнуть лезвие ещё глубже.
Я слышал последние вздохи Тёмы отчётливее, чем хотелось бы.
Посмотрел на убийцу, вгляделся в прорези маски и не увидел глаз. Мне стало ясно, кто она. Та убитая девушка, лежавшая в подвале. Оливий воскресил её из мёртвых. Стоило о нём подумать, и сразу послышался его смех.
– За что? – кое-как выговорил я, отползая к лестнице.
Девчонка в маске встала на четвереньки, выгнула спину, зашипела и отпрыгнула в темноту. Она будто и вправду была дикой кошкой.
– За что? – повторил малиновый коротышка, склонившись над мёртвым. – А то бы и не за что? Знаешь ли ты, что твой друг и был одним из убийц? Это он в приступе раздражения выколол девочке глаза! Она до сих пор слепая. Но, как видишь, я её оживил. Поселил в её тело кошачью душу. В подвалах много кошачьих душ… Я её обучу, она станет человеком. Но пусть умрут все, кто убил девочку. Тогда она совсем оживёт.
Я молил, чтобы коротышка оставил меня в покое, но он только издевательски смеялся и подзывал свою кошку в девичьем теле:
– Муся, а Муся… Киса-киса-киса!
Она ползала перед ним на коленках, сновала по-кошачьи. Я не мог вынести этого дикого зрелища.
При мне зарезали моего приятеля. Я выбрался из люка, ушёл в холод и ночь. Мне хотелось сесть где-нибудь в сугроб, и плевать, если замёрзну насмерть. Тоска рвала душу. Не было мне покоя: где бы я ни устроился на ночлег, везде появлялся коротышка. И никто не станет мне помогать.
Бездомные никому не нужны.
* * *Всё-таки мне удалось на какое-то время отделаться от коротышки. Дожил до весны, а там уже стало не надо прятаться от морозов. Нашёл крышу и переночевал.
Чаще всего я устраивался на окраине города, в районе Трудпосёлка. Думал, оттуда никто не прогонит.
Одним дождливым вечером я задремал на заброшенной автобусной остановке, и меня растолкала старая нищенка, сказала, что лучше бы мне тут не спать. Недавно здесь убили одного бездомного – закололи ножом в сердце. И это был не первый случай! Кто-то нас убивает.