Кавказский рубеж 10 (СИ)

Гаранин усмехнулся, предоставив мне право ответить.
— Может быть что угодно. Если им передали имущество и вооружение целой дивизии, то прикрытие у них есть. Тем более что после сегодняшнего нашего удара, они не будут разбираться, чей вертолёт, — ответил я.
Генерал кивнул и отпустил нас. В течение часа мы разобрали порядок действий в районе высадки и обсудили взаимодействие с десантниками. К этому времени усталость уже сильно накатила как на меня, так и на остальных. Пару часов «в горизонтальном положении» были необходимы.
  
Когда мы вышли на бетонное крыльцо командно диспетчерского пункта, Трофимов ещё раз пожал всем руки и ушёл в направлении палаток, где проживали десантники.
— Сань, давай ко мне в кабинет. У меня там диван, чайник есть. Покемаришь по-человечески.
Я покачал головой, разминая затёкшую шею.
— Нет, Беслан. Я к своим, в казарму. Там привычнее. Да и парни мои там, спокойнее как-то.
Мы пожали руки, и Беслан вернулся в душный муравейник штаба, а я побрёл по тёмной аллее к расположению.
В казарме мы делили один этаж вместе с теми беженцами, которые не успели ещё выехать из Абхазии. Я шёл по длинному коридору спального расположения, стараясь ступать тише, чтобы никого не разбудить. Со всех сторон до меня доносилась речь на разных языках. Здесь были русские, армяне, абхазы и несколько других национальностей. Даже несколько грузинских семей ждали очереди на отправку в Союз. И всё это были советские граждане, которых в одночасье лишили страны и дома, смешав в одну кучу и горе, и неопределённость.
Через несколько секунд я подошёл к «ленинской комнате», в которой и разместилась группа из моего полка. Тихо открыв дверь, я остановился, услышав тихий голос из спального расположения.
— Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома…
Я выглянул из-за угла и увидел девушку, сидящую на кровати и аккуратно поглаживающую своего ребёнка, укрытого военной простынкой. И именно она напевала строки бессмертной песни.
— Снова между нами города, взлётные огни аэродромов…
Я невольно прижался плечом к косяку. Голос у девушки был тонкий, нежный. Пела она эту песню Пахмутовой как колыбельную. Слова, знакомые многим, посреди войны и разрухи, звучали пронзительно остро. У меня было ощущение, что сама Анна Герман и исполняет сейчас эту песню.
Конечно, хотелось бы сейчас быть не здесь, а в уютной служебной квартире. Куда приходишь со службы, где ощущаешь приятный запах еды…
— А песни довольно… — прервалась девушка, увидев меня.
Задумавшись о доме, я и не заметил, как вокруг исполнительницы песни собрались слушатели.
На неё так же смотрел и солдат, убирающийся в центральном проходе. Не сводила с неё глаз преклонного возраста женщина, утирающая слезу. Не прошли мимо и два техника из моей группы, остановившиеся рядом со мной.
Девушка улыбнулась и продолжила петь, поправив ребёнку простыню.
— Чтоб только о доме мне пелось…
Я не стал смущать девушку, толкнул дверь нашей комнаты и вошёл. Внутри было несколько человек техсостава, но все они уже собирались на стоянку, чтобы помочь в подготовке техники к вылету.
В комнате у стены высился массивный гипсовый бюст Ленина. Ильич щурился в пустоту, а на его лысине кто-то забыл пилотку.
Плакат с решениями XXVIII съезда КПСС пожелтел и отклеился с одного угла. Рядом висел более свежий стенд «Гласность — оружие перестройки», но буквы на нём выцвели. На одном из столов аккуратно лежала подшивка газет «Красная Звезда» и забытая кем-то гитара с красным бантом на грифе.
Раздевшись, я вышел из комнаты, чтобы себя привести в порядок. И уже после лёг поверх колючего шерстяного одеяла. Тело гудело от усталости, так что я мгновенно провалился в сон.
— Сан Саныч… Товарищ командир…
Настойчивый голос пробивался сквозь сон. Чья-то рука аккуратно трясла меня за плечо. Я резко открыл глаза, мгновенно возвращаясь в реальность, в комнату с гипсовым Лениным.
Надо мной склонился старший группы техников моего полка Паша Иванов. Его лицо было серым от усталости, под глазами залегли тени, но взгляд был ясным.
— Пора, командир. Борта готовы. Подвесили всё, как заказывали.
На улице нас встретила предрассветная свежесть. После спёртого воздуха казармы, влажный морской воздух казался почти лечебным.
У входа уже переминался с ноги на ногу мой оператор, старший лейтенант Алексей Яковлев. Он докуривал сигарету, прикрывая огонёк ладонью «лодочкой», словно мы уже были на передовой, а не на собственном аэродроме. Увидев меня, он щелчком отбросил окурок в урну и поправил шлем, висевший на локте.
— Доброе утро, командир. Как спалось? Ленин не снился? — вполголоса произнёс он, будто бы боялся кого-то разбудить на улице.
— Не снился, — усмехнулся я потягиваясь.
— А вот мне как-то приснился. Я на лекции по научному коммунизму уснул. Так мне Владимир Ильич пальцем пригрозил и требовал сдать на «отлично» эту самую дисциплину, — вспомнил Лёха.
— И как? — посмеялся Паша Иванов и я вместе с ним.
— Ильич и не такое заставить может. Сдал на пять с первого раза.
Я поблагодарил Пашу Иванова за работу и сказал ему идти отдыхать. Он работал всю ночь, так что имел полное право лечь спать.
— Не могу, Саныч. Вот прилетишь, «послеполётную» сделаем и тогда отдохну. Ну или к повтору будем готовить, — улыбнулся Паша.
Очень приятно слышать, когда столь ответственно относятся к работе. Но отдыхать всё равно нужно. Так что Иванова я переубедил.
Когда Паша ушёл, Лёха продолжил разговор со мной.
— Слушай, Сан Саныч, ты вчера сводку спортивную не слышал?
— Не до того было, Лёш. А кто играл?
— Так ЦСКА же с «Памиром». Садырин сейчас такую команду сколотил, закачаешься. Корнеев творит чудеса. Если они в этом сезоне золото не возьмут, я свою фуражку съем. «Спартак» рядом, но армейцы прут как танк.
Я улыбнулся и молча кивнул. В 1991 году ЦСКА выиграет чемпионат СССР по футболу. И хочется надеяться, что это будет не последний чемпионат, как это было в моей реальности.
Мы шли по бетонке к стоянкам. С моря наползала густая дымка. Она не была плотной. Однако стелилась низко, скрывая горизонт и скрадывая звуки. Влажность была такой, что на фюзеляже вертолёта моментально оседали мелкие водяные капли.
— Над водой вообще молоко будет. Что думаешь, Саныч? — спросил у меня Лёха.
— Прорвёмся. Для морского десанта самое то, если дымка будет, — успокоил я его, хотя мне самому эта «вата» не нравилась.
Через несколько секунд мы поравнялись с Ми-8, стоявшими в ряд. Чуть поодаль, словно хищники в засаде, замерли наши «двадцать четвёрки».
Вокруг «восьмёрок» вовсю шло движение. Шла погрузка десантников, от которых были слышны гулкие звуки топота по металлу.
Парни работали чётко, без суеты и лишнего шума. На многих были уже привычный глазу камуфляж расцветки «бутан». А кто-то был в «берёзке», хотя этот вариант формы в основном его использовали погранцы.
У каждого разгрузки плотно набиты магазинами, а за спинами — десантные рюкзаки РД-54.
Каждый знал своё место. Пулемётчики бережно вносили свои ПКМ, а гранатомётчики аккуратно укладывали «трубы» РПГ. Снаряжения на них было столько, что казалось, вертолёт просядет ещё до взлёта.
У первого вертолёта стоял Трофимов. Комбат проверял каждого, кто поднимался на борт, хлопал по плечу и что-то коротко говорил. Заметив нас, он шагнул навстречу.
— Ну что, готовы нас подбросить? — спросил комбат, протягивая широкую ладонь.
— Всегда готовы, — ответил я, крепко пожимая его руку. Ладонь у него была жёсткой и горячей.
— Мы, как видишь, в тесноте, да не в обиде. Вы там… прикройте хорошенько.
  
— Всё, что шевелится не по уставу, погасим. Удачи, комбат.
— И вам, — кивнул он и легко, несмотря на снаряжение, запрыгнул в проём грузовой кабины «восьмёрки».
Попрощавшись с Трофимовым, мы направились к своему вертолёту. Но не успел я пройти и десятка метров, как сквозь гудение аэродромной машины АПА прорезался знакомый, раскатистый бас, от которого, казалось, даже туман стал рассеиваться быстрее.