Кавказский рубеж 10 (СИ)

— Демократия, говоришь. Эх! А то что в Ткуарчале люди с голоду пухнут и под «Градами» сидят — это тоже демократия? — зло буркнул Серёга, проверяя топливомер.
— Это, Серёжа, большая политика. Русову сейчас важнее, чтобы ему в Вашингтоне руку пожали, чем жизни каких-то там… абхазов. А то вдруг на Западе усмотрят, что мы нарушаем чьи-то права, — ответил я, смотря вперёд.
— Своих же сдают, — выдохнул Сергей.
  
Вертолёт качнуло воздушным потоком, как раз когда мы вошли в ущелье. Впереди, в дымке, уже угадывались очертания Ткуарчала.
Нам нужно было садиться на тот же самый стадион.
— 201-й, я 317-й. Площадку наблюдаю, выполняю посадку, — передал я в эфир.
— Принял, 317-й. Встаю в круг над вами, — отозвался Завиди.
Я начал снижение. Зелёное поле стадиона стремительно приближалось. По краям поля, на трибунах и беговых дорожках появлялись люди. Конечно, это не то количество, что было месяц назад. Но их ещё очень много. И с каждым разом этих людей всё меньше.
Пару минут спустя колёса коснулись грунта. Пыль и сухая трава взметнулись из-под винтов. Мы подрулили в конец стадиона, чтобы дать возможность сесть остальной группе. Я не сбрасывал обороты, держа машину в готовности рвануть вверх в любую секунду.
— Пошла разгрузка! — громко сказал Сергей, выбегая в грузовую кабину.
В кабине становилось жарко. Я смотрел на приборы, потом вверх, туда где Завиди и его ведомый кружили над городом, прикрывая нас на высоте 300 метров.
Первым закончила разгружаться и загружаться вторая пара Ми-8.
— 318-й, готов к взлёту. Жду команды, — запросил ведущий пары.
— 318-й, я 201-й. Наблюдаю тебя, по одному взлетайте. Пристроюсь справа, — ответил ему Гоги.
Пара Ми-8 медленно взлетела и начала уходить в сторону гор. К ним тут же пристроился один Ми-24, а следом и ещё один, заняв место в строю слева.
— 210-й, готов? — запросил я ведомого.
— Да, подтвердил.
— Понял. 202-й, готовы, — сказал я в эфир Аркаеву, чтобы он готовился пристроиться к нам.
Тут же мы начали взлетать. Вертолёт тяжело набирал высоту. Но главное, что набирал. Медленно мы поднимались над городком, прикрываясь отстрелом ловушек. Пара Ми-24 шла рядом, а впереди уже была видна первая группа.
— 201-й, я 317-й, взлёт… — начал говорить я в эфир, но тут же меня начали «забивать».
Кто-то выходил на связь параллельно. Тут же эфир взорвался громким голосом Гоги:
— Слева от моря, пара!
— Уйди влево. Влево, влево!
Я посмотрел в направлении моря. Из-за горного хребта вынырнули две хищные тени. Они шли низко, прижимаясь к склонам, чтобы их не заметили раньше времени.
— 201-й, атакую! — рявкнул ведомый Завиди.
— Уходи низом по руслу! Быстро! — перебивал его Гоги, который шёл наперерез паре.
Ми-8 нырнули в сторону ущелья и почти слились с зелёнкой. Я увидел, как Ми-24 Гоги, заложив крутой вираж, рванулся к вражеской паре, которая накрыла с двух сторон его ведомого. Он был один против двоих.
Наш вертолёт, перегруженный людьми, натужно заревел и начал медленно уходить в сторону.
Завиди открыл огонь первым. С его пилонов сорвались дымные шлейфы НАРов, устремляясь к ведущему грузину. В небе расцвели разрывы. Ведущий грузинский борт шарахнулся в сторону. Но тут появился и третий, который уже зашёл Гоги в хвост.
— 201-й, сзади! Уходи! — крикнул я в эфир.
Но было поздно. Я увидел дымный след управляемой ракеты, а затем и короткую вспышку пушечной очереди, прошившую хвостовую балку вертолёта Завиди.
Рулевой винт «крокодила» просто оторвало. Машину Гоги крутануло волчком. Я видел, как он пытался выровнять падающую машину, уводя её от жилых домов.
Вертолёт рухнул на склоне горы, в сотне метров от окраины города. Огненный шар взметнулся в небо, пожирая металл.
— Твою мать! — выругался Серёга, опуская голову и закрывая лицо руками.
Время будто застыло. Я видел, как чёрные обломки «двадцать четвёрки» Гоги догорают на склоне, выбрасывая в небо жирный столб чёрного дыма.
Пока пара Беслана перестраивалась и выходила на помощь ведомому Гоги, грузинские вертолёты успели ударить по телевышке в Ткуарчале и нанести ещё один удар. Через пару минут они уже пропали из поля зрения.
— 317-й… — прохрипел в эфире Беслан. Голос был слабый, пробивавшийся через помехи.
— Ответил, 202-й. Что там?
— Куполов нет. Вертолёт разрушился и горит, — тихо произнёс он в эфир.
Я бросил последний взгляд назад. Два наших вертолёта продолжали кружить над местом крушения.
— Сесть можешь? — спросил я.
Как бы мне ни хотелось сесть и осмотреть обломки, но у меня на борту люди. Я отвечаю сейчас за них. И Гоги поступил бы так же.
— Нет. Они в ущелье упали. Ударились в склон.
— Понял, 202-й.
На минуту в кабине воцарилось молчание. Серёга и вовсе достал из кармана пачку сигарет и собирался закурить. Он увидел, что я смотрю на него, и начал убирать свои «Мальборо». Их, кстати, всегда курил Гоги.
— Сейчас можно, Серёг. Кури, — сказал я.
Пока бортовой техник доставал зажигалку, я бросил взгляд на Ивана. Потапов отвернулся, пряча глаза. Я видел, как дрожат его руки на НПЛ-10, а коленка слегка вздрагивала.
— Саныч… как же так? Просто вышли, отбомбились и ещё вертолёт сбили.
Перед глазами до сих пор стояла эта картина: падающий «шмель» и пуски по городу с вертолётов грузинских ВВС. А ведь пару месяцев назад я видел одного их лётчика. Он приходил к Гоги. Не удивлюсь, если и он был в одном из этих вертолётов.
Бортовой техник выкинул через блистер Ивана сигарету и вышел в грузовую кабину. Прошло несколько минут, прежде чем он вернулся.
— Как там? — спросил я.
— Нормально, командир. Женщины причитают. У одной, кажется, сердце прихватило. Таблетки какие-то под язык положила и успокоилась. Дети не ревут и пытаются поспать.
Я кивнул, понимая что всё у пассажиров нормально. Не знаю, видели ли они схватку в воздухе. Мне же её сложно теперь будет забыть.
Обратный путь до Бомбора мы проделали в гробовом молчании. В эфире была тишина, которая давила на уши сильнее, чем гул двигателей.
— 317-й, Лачуге, — запросил меня руководитель полётами.
— Ответил, Лачуга.
— 317-й, наблюдаю вашу метку. Удаление тридцать. Борт порядок?
— Лачуга, борт порядок. Идём четырьмя единицами. Две «пчелы» и два «шмеля», — добавил я.
Ведомый Гоги ещё раньше ушёл вперёд и уже строил заход на посадку за первой парой Ми-8.
Я сглотнул вязкую слюну. Иван Потапов по-прежнему сидел с опущенной головой, уставившись в планшет на коленях, словно там были написаны ответы на все вопросы.
В эфире повисла пауза. Долгая, тягучая. Руководитель полётами на том конце принял всю информацию. Он уже знал, что командир эскадрильи и его оператор на аэродром не вернутся.
— Принял вас, 317-й. Заход по схеме. Вас встречают. Скорой помощи и пожарным дана команда.
— Понял, спасибо.
Впереди показалась полоса аэродрома Бомбора. Сверху он казался островком спокойствия. Но сейчас, глядя на стоянку, где утром мы в последний раз били по рукам с Гоги, я чувствовал только пустоту.
Зарулив на стоянку, я увидел, как к нам уже неслись «УАЗики» и санитарные «буханки». А в это время на той самой стоянке, где стоял вертолёт Георгия, тот самый техник молча ходил по бетонке, убирая маленькие камушки.
— Открывай, Серёга, — сказал я, когда несущий винт остановился.
Когда мы вышли на бетонку, вокруг суетились врачи, двигатели вертолёта в это время остывали. Я повернулся, чтобы найти Беслана Аркаева.
С ним только что разговаривал один из помощников Шестакова и что-то сказал ему сделать. Беслан отмахнулся и ушёл в мою сторону.
  
Мой «африканский» однополчанин шёл, смотря себе под ноги. Естественно, что сейчас ему было не до разговоров о каких-то делах и задачах.
— Рапорт сказали писать. Мол, как всё было. Уже со штаба звонили, — выдохнул Беслан.
Я кивнул и осмотрел стоянку. Техники были в растерянности. Никак у них не шла послеполётная работа.