Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
— Наверное. Конечно, может, Илья Андреевич и ошибся…
— Да не ошибся он, — с досадой сказала сестра. — Йоська — он… он на всё способен. Ярость и обида в нём небывалые. Почему одним всё, а таким, как он — ничего?
— Учился — и было б ему всё, — буркнул Федя.
— Дорогой мой! — восхитилась сестра. — Тебе сколько лет? Заговорил, ну словно нянюшка или наша mère. Сам-то этому правилу следуешь?
— Ну, следую… как могу…
— Ладно, не дуйся, — махнула рукой Вера. — Я только говорю, что Йоська — он и впрямь может. Стрелял уже, и без малейших колебаний, не зря его на стражу ставили… Так чего ж ты хочешь? Что я должна сделать?
Федя, как мог подробно, а, с другой стороны, кратко изложил их с Ниткиным теорию.
— Проберутся и подвзорвут, как семеновцев! — закончил он.
Вера молча кивнула.
— Что, ты согласна? — несколько опешил бравый кадет. — Не будешь говорить, что всё чепуха и ерунда?
— Не буду, — сказала сестра. — Потому что от них всего можно ждать. Только всё равно не ясно, чем мы можем помочь?
— Нужно, чтобы Охранное отделение проверило бы все подземелья. Чтобы следили.
— Ну, а я что?
— А вот ты теперь уже должна их там предупредить! И без отговорок!..
— А если я не могу? — спросила Вера с бледной улыбкой.
— Как это «не можешь»? — не понял кадет.
— Не могу, Феденька, — Вера опустила голову, затеребила край домашней шали. — Соврала я тебе. Никакой я не агент. Была с эсдеками, с большевиками, как они себя зовут… потому что уж больно несправедливости вокруг много.
Федор стоял, бессильно сжимая и разжимая кулаки. Соврала. Соврала! Соврала!..
— Соврала я. Грешна… — Щёки Веры тоже заливал жаркий румянец. — Прости, Феденька… прости меня, коль сможешь… Господа что ни день молю, чтобы простил…
— Так ты… ты с ними, что ли? С эсдеками? С бомбистами⁈ — шёпотом закричал Федя, едва обрёл дар речи. — Я… я тебе верил! Верил!..
Вера резко закрыла лицо ладонями, плечи вздрогнули. Словно почуяв, что дело неладно, котёнок Черномор вспрыгнул хозяйке на колени, потёрся мордочкой, запырчал, но не от удовольствия, а словно с тревогой.
— Ну да… я обманула… ничего лучше не придумала… стыдно было…
И Федор Солонов уже хотел закричать что-то об измене и прочем, но вдруг словно наяву услыхал рассудительный голос Пети Ниткина:
«Слезами горю не поможешь. И ругаться тоже смысла нет. Она же плачет, смотри!.. Она раскаялась. А дело так и не сделано!.. Чего ж теперь браниться?..»
И так ясно это слышалось Федору, что он невольно даже обернулся.
Но нет, друга Ниткина тут не было, и не только здесь, но и вообще в Гатчино — уехал на побывку к матери в Петербург.
— Хорошо, — услыхал Федя собственный голос, куда более рассудительный, чем, казалось, должно бы. — Бог простит, и я прощаю. Только не ври больше, договорились?
— Договорились, — всхлипнула сестра. — Только я всё равно уже не с ними!.. В-валериан…
— Что «Валериан»?
Федя грешным делом подумал, что Вера сейчас начнёт изворачиваться и оправдываться, мол, это не я, это всё он, сбил с толку, заморочил и так далее — как порой делали в Елисаветинской военгимназии, когда, чтобы избежать совсем уж сурового наказания, навроде отчисления, можно было свалить на кого-то из «отчаянных», мол, это он придумал, а я так, всего лишь поддался. Подловато (и здесь, в Александровском корпусе, о таком даже не слышали), и прибегали к этому не шибко авторитетные воспитанники, но, на самый крайний случай…
— Валериан был такой убеждённый… и я с ним соглашалась.
Но Федору было сейчас не до того.
— Значит, надо прямо писать! Прямо в Охранное отделение.
— Так ты ж сам мне только что говорил, что Илья Андреевич твой им всё рассказал!
Верно, подумал Федя. И ему то ли не поверили, то ли не приняли всерьёз.
— Нет, дорогой мой братец. Не поверили жандармы господину Положинцеву, и нам тем более не поверят. Самим надо!
— А ты… — осторожно спросил Федя, — ты теперь точно не с ними? Не с эсдеками?
— Нет, — покачала Вера головой, качнулась сложным калачом свернутая коса. — Была, да. А теперь — нет. Вот когда ты меня спасать пришёл… — она вытерла глаза, последний раз хлюпнула носом. — Ты меня спасаешь, а они стреляют. Даже не думают.
— И что же? — не понял кадет.
— А то, братец мой милый, что вот тогда-то и задумалась я, что нельзя вот так вот — и в пальбу. Если они тут не задумываются, то что ж будет, если какая власть им достанется? Ох, разойдутся!..
Разойдутся, подумал Федор. Уж это-то я точно знаю.
— Душа моя братец, — Вера встала, придерживая угревшегося на коленях котенка, — нам вдвоём придётся.
— Как это «вдвоём»? — не понял бравый кадет.
Вместо ответа Вера одной рукой расстегнула ридикюль.
Протянула Федору.
Внутри вместо неведомых девичьих принадлежностей матово блеснула вороненая сталь.
— «Кольт» тридцать второго калибра, — сухо сообщила сестра. — Сорок пять рублей в оружейном магазине Чижова, что на Литейном, 51. Что так смотришь? Я умею стрелять. Маме об этом знать не обязательно.
Федя, разинув рот, глядел на Веру.
— Что… что ты задумала?
— Раз и навсегда отбить у них охоту лазать по гатчинским подземельям, — усмехнулась сестра.
— Но… как?
— Как? Я к ним вернусь. И всё узнаю.
— Вер… они же… они тебя…
Но сестра только отмахнулась.
— Валериан сделает всё, что я скажу, — она не выдержала, покраснела. — И приведёт на сходку. И я всё узнаю. Клянусь тебе!..
Федор Солонов сглотнул, ладони у него покрылись по́том.
— А… потом?
— Увидишь, — хладнокровно сказала сестра. Аккуратно пересадила котенка на подлокотник кресла, достала «кольт» из ридикюля, передёрнула затвор. Прицелилась куда-то в угол.
Сухо щёлкнуло.
— Я не хуже тебя умею по подземельям лазать.
…И на этом стояла, хоть плачь.
Взгляд назад 3
— Ну, хорошо, — сдался наконец Фёдор. — Значит, пойдёшь с этим… Валерианом… (ему очень хотелось сказать — «хлыщом», но сейчас всё-таки не стоило) на сходку. Всё узнаешь про Бешанова. Так?
Вера кивнула.
— Может, в твоего Положинцева стрелял и не он.
— Это ещё почему? Илья Андреевич его узнали…
— Илья Андреевич тяжело ранен, еле выжил. Что ему там в точности привиделось — он и сам уже точно не скажет.
— Да с чего ты взяла-то?
Вера поджала губы, вздохнула, глядя в угол.
— Потому что Бешанов непременно добил бы раненого. Как это у них называется «контрольный выстрел» — я сама от Благоева слышала. Пальнул бы в голову, и всё. Йоська хвалился, что на «эксах» так полицейских приканчивал.
— Ну… — слегка растерялся Федор, — может, оно и так… а, может, и нет…
— Когда не знаешь, что сказать, говори по-французски, — припомнила сестра «Аню в стране чудес». — А если не можешь по-французски, то лучше молчи. Ну, чего ещё тебе?
— Не хочешь больше говорить? — слегка обиделся бравый кадет.
— Всё уже обговорили, обо всём условились, — сухо отрезала сестра. — Сказала — сделаю. Всё!..
— А когда?
— Вот пристал!.. Поговорю с… с этим… Валерианом, — она слегка покраснела, — и дам тебе знать, не сомневайся.
По тому, как она это произнесла, сомневаться и впрямь не приходилось.
— И про Бешанова и про всё остальное. Если они и впрямь господина Положинцева убить решили, чтобы ненароком он их не выдал, то, может, на самом деле готовы действовать.
— Но ты от них ничего про ходы не слышала ведь?
Вера покачала головой, мотнулась толстая коса. С некоторых пор сестра перестала делать модные причёски, чем повергала в отчаяние и маму, и нянюшку.
— Нет, Федя, врать не стану, не слыхала. Но это ничего не значит. Ладно, ступай, а я протелефонирую этому… субъекту.
В корпусе наводили последний глянец перед государевым смотром. Драили, чистили, скоблили, мыли, натирали. После всего случившегося в разгар зимы словно пытались стереть даже саму память об этом. Хотя как её сотрёшь — в парадном вестибюле уже появилась доска чёрного мрамора с высеченными золотыми буквами: имена и чины погибших кадетов с офицерами.