Александровскiе кадеты. Смута (СИ)

«…пал смертью храбрых», выводил карандаш в руке Аристова. Полагалось писать «волею Божию геройски пал в славной борьбе за Царя и Родину», но слова эти казались сейчас полковнику пустыми и напыщенными. Пал смертью храбрых, и это действительно было так.
Двое в первой роте. Столько же во второй. Дюжина раненых, по счастью, почти все легко, мальчишки вернутся в строй. Но четверо не встанут уже никогда. И хоронить их придётся уже завтра, наскоро; потому что Витебск не удержать, и дай Бог, чтобы свежие могилы эти не подверглись бы осквернению.
Утром объявили о новом государевом манифесте.
Объявили буднично, словно об изменении в расписании занятий.
Государь заявлял, что, поскольку Русская Армия с народом русским не воюет, имея долгом защиту Отечества от врага внешнего, то для подавления гибельной смуты учреждается армия Добровольческая. Вступить в неё мог всякий, кому дорога Отчизна, без различия сословий и прочего. Погоны в ней учреждались чёрно-красные: черный в знак презрения к смерти и красный — в знак крови, что готовы будут пролить её воины.
Всем губернаторам, всем гражданским и воинским начальникам предписывалось не исполнять указы т. н. «новой власти», арестовывать их представителей, действуя, если надо, силой оружия.
Губернаторам и командирам отдельных корпусов с дивизиями слался и особый приказ — не допуская «митингования», отводить верные части на юг, к Ростову, Елисаветинску, Новочеркасску, Екатеринодару. В случае «брожения» и невозможности справиться с большевицкой агитацией — открывать винные склады, отходя с теми, «в ком жива верность присяге». Увозить с собой боевое имущество, реквизировать запасы банкнот и золотых монет из банков.
Две Мишени только застонал про себя, услыхал об этом блистательном плане.
Можно было только догадываться, какие суммы навсегда испарятся безо всякого следа под этим предлогом.
Можно было только предполагать, сколько хороших, крепких, сколоченных частей будет распущено тем самым «открытием винных складов», сколько душ будет введено в соблазн; и, хотя Две Мишени знал — только на богатом Юге есть шанс зацепиться — всё в нём восставало против этого одномоментного отступления, обрушения всей России, и пред чем? — призраком, что так долго бродил по Европе, призраком коммунизма, призраком, чья власть привела известно к чему.
Он сам был за отступление, он, Генерального штаба полковник Константин Сергеевич Аристов, но не за такое. Не за обвал и не за бегство. Кто насоветовал государю подобное?
Эх, будь жив Петр Аркадьевич Столыпин, не допустил бы такого…
Но Столыпина настигла пуля эсеровского террориста, как и многих-многих других — министров, гласных, офицеров, ответственных чиновников, вплоть до просто прохожих.
«Значит, мы справимся сами».
Добровольцы оставляли Витебск.
Страна замирала, словно богатырь, получивший удар дубиной по шелому. Телеграф с утра приносил всё новые и новые подробности об успехах большевиков: Москва полностью в их руках, юнкера частично сдались, частично рассеялись, мелкими группами прорываясь из города; рабочие дружины перехватили все ведущие из Первопрестольной дороги, выбраться можно было разве что полями. Советы деловито захватывали власть в центре и на востоке страны, на Урале и в Поволжье, на Севере, объявили о «признании вековых устремлений украинского народа» и в Киеве, как из под земли, явилась некая «рада».
Хорошие вести приходили лишь с юга.
Всевеликое Войско Донское заявило, что новую власть не признаёт, верно присяге, и ждёт государя в Новочеркасске. Не приняли переворот кубанские казаки, терские, уральские. Семиреченское войско, однако, доносило, что среди местных началось «нестроение», нападают на русские деревни, грабят, жгут и убивают, казакам пришлось взяться за оружие. Подтверждали верность престолу губернаторы Ростова и Херсона, богатой Таврии не нужны были никакие большевики.
Всё это лавиной обрушилось на Аристова в станционном буфете, сделавшемся чем-то вроде офицерского клуба добровольцев.
 
Плавал сизый папиросный дым, буфетчики сбивались с ног, несмотря на присланную подмогу из городских трактиров; Аристов сжал в озябших ладонях стакан обжигающе-горячего чаю, когда голоса в буфете внезапно умолкли.
Кто-то запоздало вскрикнул «господа офицеры!» — однако его сразу же пресёк знакомый уже негромкий голос, низкий, почти бас:
— Вольно, господа. Вольно, не вставайте, прошу вас.
Все, разумеется, всё равно вскочили.
— Вольно, господа, вольно, — вздохнул государь.
Он был во всё той же генеральской шинели, папаха на голове надвинута низко, по моде казаков Атаманского полка.
— А, вот вы где, Константин Сергеевич, — с приязнью, но устало сказал Александр Александрович, завидев Аристова. — Помнится, звал я вас отобедать иль отужинать с семейством моим, да вижу, что и впрямь недосуг вам.
— Ваше императорское величество…
— Оставьте, душа моя Константин Сергеевич; не позвольте ли к вам присоединиться?
Аристов поспешно пододвинул императору стул.
— Благодарствую, — вздохнул тот, садясь. — Знайте же, господа, что Константину Сергеевичу и его кадетам обязан жизнью и я, и наследник-цесаревич, и великий князь Михаил. Вижу, вижу, господин полковник по скромности своей и занятости не счёл нужным рассказывать об этом деле своём и кадет его.
— Ваше императорское величество…
— Об этом после поговорим, и помни, что за Богом молитва, а за царем служба никогда не пропадает, — император позволил себе улыбнуться. — Знаю, что не за награды стараетесь, Константин Сергеевич, но за Россию, как она есть. А потому быть в Добровольческой армии 1-ому кадетскому Александровскому батальону, и быть в нем вам, полковник, начальником.
  
Глава IV.2
 
— Благодарю, ваше императорское величество!
— И список всех мальчишек ваших, полковник, мне — как можно скорее.
Две Мишени кивнул.
— Припоминаю, припоминаю — тот юноша, что на стрелковом смотру всех удивил, лет семь назад?..
— Ранен, ваше императорское величество. Кадет-вице-фельдфебель Федор Солонов, дрался геройски с самого начала.
— Дай ему Господь выздоровления! — государь широко перекрестился. — Где он сейчас? В поезде санитарном?
— Так точно, государь.
— Ну, там есть кому присмотреть, — император улыбнулся. — Не удивляйтесь, Константин Сергеевич, кадетов-александровцев я очень даже хорошо помню, вас, голубчик, не исключая. Из ума пока что не выжил. — Он поднялся. — Отдыхайте, господа. Труды нам предстоят великие, но, с помощью Господней, всё переможем.
— Переможем, государь! — раздались выкрики. — Победим! Никак иначе!..
— Иного и не ожидал, — кивнул Александр Александрович. — А вы, Константин Сергеевич — список не позабудьте.
Из дневника Пети Ниткина, 8 ноября 1914, перегон Жлобин — Гомель.
'Когда уходили из Витебска, многие не понимали — зачем, почему, отчего? Особенно Воротников не понимал. Не ведаю, как, но он уже успел познакомиться с некоей местной гимназисткой. Откуда оная гимназистка взялась возле нашего расположения, постичь я не смог.
Пришлось разъяснять гг. кадетам «текущий момент», как говорят большевики. Что нам нужна настоящая база, опора, фундамент, с большими запасами продовольствия и военного снаряжения — а всё это имелось на складах Одесского военного округа и Всевеликого войска Донского. Обыватели запуганы, хаты у всех с краю, выжидают, а обещания «новой власти» сладки, многие польстятся, как польстились уже в столицах. Добровольческая армия должна встать на ноги, окрепнуть, собрать силы, стянуть в единый кулак всех верных. А Витебск… что Витебск. Наших эшелонов становится всё больше, следом за нами двинулись и «лепшие граждане» сего губернского города. Добровольцев тоже прибавилось, хотя не скажу, чтобы особо много — старшие гимназисты, сколько-то отставных военных, жандармские и полицейские чины.