Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
— Так… — убитым голосом признался комиссар.
— И он, смею уверить, ничего вам не забудет и не простит. Да и мне тоже.
— Так что ж мне, терпеть надо было, что ли⁈ Когда он о вас так—
— Вы показали своё слабое место, товарищ Михаил. Оказалось, что, оскорбляя — или думая, что, оскорбляя — меня, можно вынудить вас на необдуманные поступки. Зачем вы придумали про «жену»? Сказали б — «кто порочит моего бойца, неважно, какого пола, тот порочит нашу великую революцию, а кто порочит нашу великую революцию, того надо…»
Она не договорила.
Зашумел, зашевелился, всколыхнулся, подобно морю, зал, качнулись штыки — очень многие так и стояли, с винтовками на ремне.
К центральной трибуне пробиралась группа людей.
Пространство меж окон, там, где ещё совсем недавно висел огромный парадный портрет императора, теперь затягивала кумачовая бязь, по ней белыми буквами бежало:
«Смерть буржуазии! Да здравствуют Советы!»
— Надо же, — негромко сказала Ирина Ивановна, глядя на лозунг. — Эк торопятся-то…
— Кто торопится? С чем торопится? — Михаил Жадов явно обрадовался сменившейся теме.
— Гляньте, как написано.
— А что?.. А, ну да, с ошибками. «Буржуазiи» должно быть, а в «Совѣты» — ять…
— Да нет, не с ошибками, теперь так писать будем… я и говорю — торопятся, ох, как торопятся. Но неужели же…
— О чем вы, товарищ Ирина?
Она отмахнулась.
— Глядите, товарищ комиссар — вон они! Благоев, Ульянов, Троцкий, Зиновьев!..
Они пробирались сквозь шумливую толпу, окружённые охраной — плечистыми и рослыми молодыми парнями, на полголовы выше остальных, в открытую держат пистолеты, ни от кого не прячась. Впрочем, оружием тут и впрямь никого не удивишь.
Вся когорта Петросовета поднялась на большую трибуну, кафедру занял Ульянов. За его спиной во весь рост поднялся Благоев, расправил плечи, выпятил грудь, он словно нависал над невысоким и щуплым «Стариком», бывшим помощником присяжного повереного. И голос у Благоева был подстать — ровный, низкий, сильный.
— Товарищи бойцы! Солдаты грядущей мировой революции! Слово для краткого доклада по текущему моменту имеет товарищ Ульянов!
— Ленин, — спускаясь к кафедре, бросил означенный товарищ. И поднял руку, призывая к тишине.
— Товагищи депутаты! Солдаты, мат г осы, г абочие, масте г овые, к г естьяне!
Ульянов наклонялся вперёд, словно пронзая взглядом всех и каждого в зале перед ним. Каждое слово — словно гвоздь, вбиваемый в сознание аудитории.
— Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой так долго говорили большевики, совершилась!
Гром аплодисментов, однако кто-то из матросов, взобравшийся на сиденье первого ряда, громко и нахально крикнул, перебивая оратора:
— Слышали уже!.. Давай про декреты! Что народу будет⁈
— Архиправильно, товарищ матрос! Архиверно! Что народу будет? — Народу не нужны долгие речи! Народу нужны дела! И в первую очередь — мы должны побороть капитал! Смерть буржуазии! Кто не работает — тот не ест! Мы принимает Декрет о труде и Декрет о земле. Мы уничтожаем помещичье землевладение! Все усадьбы, вся земля отныне — крестьянская! Крестьяне поймут, что только в союзе с рабочим классом — залог их счастья и процветания!
Овация; все хлопали и Ирина Ивановна тоже.
— Это, товарищи, Декрет о земле. Декрет о труде — на каждом заводе, на каждой фабрике, в каждой мастерской вводится рабочий контроль!
— Кто не работает, тот не ест. Апостол Павел, второе послание к Фессалоникийцам, глава 3, строка 10: «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь», — вполголоса, так, чтобы слышал только комиссар, проговорила Ирина Ивановна.
Тот дернулся, переступил с ноги на ногу, словно в смущении.
— А что ж… и у попов иногда дельное случалось… про доброту там, про милосердие…
Но развить дальше не удалось, ибо оратор на большой трибуне нёсся дальше, во весь опор.
— Забудьте о прежней жизни, товарищи! Нет больше эксплуататоров и эксплуатируемых. Вся буржуазия будет нести трудовую повинность: убирать улицы, сгребать снег, грузить камень и делать прочую тяжёлую, грязную работу, что раньше взваливали они на плечи простого народа. Но значит ли это, что какой-нибудь сапожник, пекарь, портной или шорник, переплётчик или жестянщик, у кого в мастерской он сам да его дети тоже будет причислен нами к буржуазии? Нет, нет и тысячу раз нет! Его самого жестоко угнетала не только царская власть, но и крупная буржуазия. Нет нужды страшиться трудящемуся, неважно, ходит ли он на завод, где тысячи таких же, как он, или старается в крохотной мастерской.
А вот крупному капиталу пощады не будет! Мы национализируем все банки, чтобы золото и другие ценности не утекли бы из новой, социалистической России. Мы распустим старую армию, это орудие подавления свобод, скопище палачей трудового народа. Но любая революция хоть чего-то стоит, если умеет защищаться. Старый мир не отступит без боя, поэтому нам нужна новая армия — но об этом скажет товарищ Благоев. А наша дорога — дорога к мировой революции, к земшарной республике Советов, республике трудящихся, где нет ни бедных, но богатых, все равны, все трудятся, и все свободны! Ура, товарищи!
— Ура-а-а-а! — дружно подхватил зал.
— А теперь передаю председательские функции товарищу Троцкому, — объявил меж тем Благоев. Ульянов как-то недовольно, резко дёрнул плечом, словно собирался говорить ещё, но его не вовремя прервали; однако кафедру он-таки уступил.
— Слово для доклада о военных делах имеет председатель Военно-революционного подкомитета Петросовета товарищ Благоев! — артистично объявил тот, кого назвали Троцким.
Он наслаждался каждым мгновением происходящего, это Ирина Ивановна видела чётко. Он купался в этой электричестве, разлитом в воздухе, невидимой силой, объединивших людей, что творили новый мир.
— Благодарю, товарищ Лев, — слегка поклонился Благоев. Вышел не на кафедру, как Ульянов, но к самому краю толпы, заложил руки за спину и, казалось, даже сделался выше. — Товарищи, буду краток. Мы, только что родившаяся Советская Россия, окружена врагами, окружена буржуазными державами, а они, конечно же, сделают всё, чтобы уничтожить нас, чтобы их собственные рабочие и крестьяне не восстали бы, вдохновлённые нашим примером. Поэтому, пока мировая революция не победила, нам, молодой советской стране, нужна будет своя собственная армия. Конечно, совершенно не такая, как старая, царская. Не будет больше золотопогонного офицерья, исчезли «благородия» с «превосходительствами». В траншеях под вражеским огнём все равны, уж я-то знаю, довелось сражаться на Балканах. Поэтому отличия будут по должности — командир взвода, роты, батальона, полка, и так далее. Чётко и понятно — комвзвода, комроты, комбат, комполка, комбриг, комкор, командарм — вы же всё поняли?
И каждый сможет занять место по способностям. Никакая «голубая кровь» отныне не поможет! Поэтому прямо здесь, после заседания, начнем запись в новую армию — Рабоче-крестьянкую Красную Армию, сокращённо — РККА. Красную — потому что красный наш цвет, цвет нашей крови, пролитой борцами за свободу!..
Ещё одно дружное «ура!»
— И пусть вас не смущают германские войска и боевые корабли. Временное Собрание договорилось с кайзером, заключило союз. Нам эти войска не враги; немецкие рабочие и крестьяне, одетые в солдатские шинели, совершенно не хотят стрелять в своих братьев по классу. Мы уже ведем с ними переговоры. Вскоре они покинут пределы нашего социалистического отечества. К себе домой они понесут семена наших великих идей; так не станем же чинить им препятствия! Немецкие солдаты помогли сбросить иго прогнившего самодержавия; скажем им спасибо за это. А самодержавие рухнуло, да, товарищи — завтра мы опубликует собственноручный манифест бывшего царя об отречении от престола. «Временное собрание» настолько погрязло в интригах и мелких сварах, что не смогло сделать даже этого.
Смех в зале.
Комиссар Жадов засмеялся тоже; однако губы Ирины Ивановны Шульц остались плотно сжатыми.