Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
— Конечно, — легко согласилась Юлька. И в самом деле, чего не пообещать? Особенно, если с дядей Серёжей она встретится в таком месте, откуда полковнику дозвониться невозможно при всём желании?
…Стас, Михаил и Паша тоже уволились с работы. Рассказ Юльки про Петрова восприняли очень серьёзно, разработали целый план по уходу; сама машина устроена была ими глубоко в лесах Карельского перешейка, там, где не было никаких дотов линии Маннергейма, во все времена привлекающих любопытный народ. Подвал старой-престарой финской кирпичной кирхи, давно заброшенной и полуразрушенной. Осталась только часть стен, смотреть совершенно не на что.
Но зато уцелел подвал, где теперь и стояла тщательно собранная машина переноса, а рядом — дизельный генератор с аккумуляторами, которые хозяйственный Стас раздобыл где-то «слева».
— И никаких тебе счетов за свет, — Михаил, пыхтя, отвалил тяжеленную стальную плиту, закрывавшую вход. — Всё запомнила, Юляш? Давай, запускай.
Пришлось ждать, когда если не сойдёт, то хотя бы слежится-осядет снег, дабы не оставлять следов.
— Мы-то все ждём, когда ты безо всякой машины туда-сюда ходить сможешь, — улыбнулся Стас.
— Смогу, — упрямо сказала Юлька. — Вот увидите, смогу!
…Какое-то время пришлось ждать, пока всё «раскрутится», а «напряжённость достигнет нужного уровня». Стас, Паша и Михаил стояли молча, одетые «по времени места назначения».
И, когда огоньки наконец мигнули, Юлька ощутила — да, вот оно, дорога открывается.
Теперь предстояло всего лишь оттолкнуться от реальности.
В доме по Каменностровскому проспекту, роскошном доме с курдонером, в квартире номер 21, зазвонил звонок.
Молодая горничная в опрятном сером платье и белых перчатках сняла трубку.
— Степан Евграфыч? Что там? До хозяев пришли? Трое и девочка с ними? Сейчас доложу…
— Открывайте, Машенька, открывайте скорее! Это наши, мы их ждём… — Мария Владимировна выглянула из дверей гостиной.
После объятий и поцелуев (даже Игорёк, расчувствовавшись, вдруг чмокнул Юльку в щёку, после чего ужасно смутился) сели, как положено у русских людей, «поесть с дороги».
Подавали телятину, дичь, буженину, пироги; к чаю вынесли фрукты.
— Вот почему у проклятых буржуинов клубника зимой — пожалуйста? — Стас уплетал за обе щёки.
— А народ в это время голодает, как писали в наших учебниках, не забывай, — Паша наставительно поднял палец.
— Голодает тот народ, который работать не хочет, — резко сказал профессор. — Мы вот горничной нашей хорошо платим, как квалифицированному рабочему на заводе, потому что работа у неё трудная, а Маша старается, место ценит и отношение… Но, дорогие мои, это неважно. Дела наши тут — отличны, и даже Сережа Никаноров их испортить не смог.
Юлька встрепенулась, забыв на время даже о мороженом с вишнями.
— Я, я не знала, как лучше будет… Вот, простите, если что-то не так, но…
— Милая моя, — бабушка встала, обняла её. — Ты всё сделала правильно. Не должно в нашем бывшем семьдесят третьем ничего остаться, никаких следов. А тут — работы по горло, друзья. И с лекарствами, и с электротехникой. Вот, прошу всех в кабинет, я там чертежи расстелила…
Игорёк и Юлька сидели в его комнате, настоящей мальчишеской, с винтовкой на стене и патронташем, правда, патроны были малокалиберные.
— У деда и нормальная есть, — Игорёк перехватил Юлькин взгляд. — Слушай… ты когда к нам? Ну, насовсем, а?
И опять покраснел.
Юлька тоже покраснела и пробормотала что-то про маму, с которой «пока никак». Игорёк выразительно вздохнул и, сменив тему, принялся рассказывать про реальное училище, что там тоже не мёд и не сахар, учиться надо ой-ой-ой как, экзамены как в институте, тащишь билет и отвечаешь сразу, стоя у доски, никаких тебе шпаргалок или подсказок. И чертить надо много. Хорошо хоть на рисовании всё больше шары да цилиндры, что нужно для изображений всяких деталей техники, а не гипсовые головы, как у несчастных гимназистов.
— Ну, и драться тоже надо, — слегка хвастливо добавил он. — Как у нас было — «выходи махаться после уроков».
— И как?
— Ну, как… дерусь! — Игорёк героически задрал нос. — Хорошо, дед учителя нашёл, по боксу, ну и на палках ещё.
— Тебе тут нравится, да?
— Да мне тут и в прошлый раз понравилось, когда мы с тобой… ну, помнишь же.
Юлька кивнула.
— Тут как есть, так и говорят. Есть государь — вот он и есть государь. Никаких «всё во имя человека, всё для блага человека — и мы даже знаем имя этого человека», вспомнил он старый анекдот. — Никто про «власть народа» не рассуждает. И даже пионеры тут есть, кстати. Только их скаутами зовут, разведчиками то есть. В походы ходят, выживанию учатся, игры военные устраивают, точь в точь «Зарница» наша. Только безо всякой «борьбы за дело коммунистической партии», просто — за Россию.
— В общем, хорошо тут?
— Только зубы лечить плохо, — признался Игорёк. — Машины ужасно медленные. Но дед уже говорит, что займётся этим. Золотое дно, мол.
— А что… с Никаноровым? Я аж боялась у ба спрашивать… хотя она и говорит, что, мол, всё правильно…
— Ох, тут такое было! — засмеялся Игорёк. — Ввалился такой, вопить начал было, а дед «браунинг» достал и говорит, я тебя, Сережа, сейчас успокою навек, и свидетели покажут, что я защищался. Я тут, мол, уважаемый член общества, а ты кто?.. В лучшем случае — опасный государственный преступник, если я прав и здешняя охранка до дел твоих докопается. А если нет и ты болтать вздумаешь — так тебя в палату для умом скорбных упекут, и все дела. Давай как, дед сказал, сядем спокойно и поговорим… как когда-то.
— И что, поговорили?
— Поговорили. Никаноров, понятное дело, обратно рвался, а дед ему — нет уж. Хватит того, что вы здесь устроили. Давай-ка, устраивайся, выходи из нелегальщины. У тебя ж, мол, тут документики какие-то были? Вот и давай. Можешь инженером на завод, в них нужда сейчас отчаянная.
— А Никаноров?
— Что он… сперва-то всё ругался, мол, народ бедствует, крестьяне нищенствуют, а дед с ба тут, мол, «дорвались». Долго они все втроём спорили… потом дед и говорит: смотри, Сережа, обратно мы с Мурой не собираемся. Сколько нам осталось, тут проживём. Рак что в семьдесят третьем лечить не умеют, что сейчас. Поэтому машина нам тут без надобности. А тебе её самому из тех материалов, что здесь есть, не построить. Так что решай, смотри. Погляди на жизнь настоящую, не через прорезь прицела. Может, поймёшь, почему у тебя тут не получилось. Ну, деда-то много чего другого говорил, я уж не запомнил.
— А потом? Потом-то что? У Никанорова ж наверняка тоже оружие найдётся!
— Не. Он что-то обратно очень хочет. Но на работу устроился, и в самом деле на завод пошёл… Дед его про их группу расспрашивал, но Никаноров не шибко признаётся. Только сказал, мол, всё у них было продумано, «социализм по ленинским нормам», с применением опыта… как это он сказал-то… а, да! «стран народной демократии», вот как, да!
— И ничего не вышло?
— Не-а. Ирина Ивановна с Константином Сергеевичем тут в гости приезжали, рассказывали… Ирина Ивановна особенно, она-то, представь, тут в чека была! Ну, как разведчица, само собой. Тут, в общем, такое было… большевики грызлись, что пауки в банке.
— А что с ними потом стало?
— Да разное вот говорят…
В неприметном трактире за городской заставой, в Удельной, за столиком сидели два человека кавказской внешности, одетые очень просто, чтобы не сказать — бедно. Говорили негромко, по-грузински. Перед ними стояло пиво, но непохоже, что к нему они притрагивались.
— Сведения точные, Серго?
— Насколько это вообще возможно, Коба. Ты же понимаешь, связь с Ревелем не слишком надёжна. Но я проверил по всем каналам. На «Севастополе» погиб весь Центральный Комитет. Один снаряд — и всё… взрыв, пожар. Все. Лев Давидыч, Владимир Ильич… все. Может, снарядов и больше было. Свидетели расходятся. Но линкор избит очень сильно. Стоит в гавани, немцы не знают, что с ним дальше делать.