Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
— Коба оставил записку, что остаётся.
— Надо же, какой упрямый. Ну, история нас рассудит. А Старик?
— Владимир Ильич у себя. В… э-э-э… адмиральском салоне, так это называется?
— Грустит, понятно. Ничего, это пройдёт. Старик нужен партии. Мы все нужны. Это не поражение, Николай Иванович, это всего лишь временная отсрочка неизбежной, как восход солнца, победы мировой революции. Мы вернёмся. Законы общественного развития обмануть невозможно. Капитализм пришёл на смену феодалам, а на смену капитализму придёт коммунизм. Мы с вам и разбили сплошную цепь старых держав, Николай Иванович, мир никогда уже не станет прежним. Мы везём достаточно ценностей, чтобы продолжать борьбу.
— Но царский манифест…
— Жалкая попытка обмануть трудящиеся массы. Прозрение наступит очень быстро, уверяю вас, товарищ Бухарин. Не забывайте — немцы стоят на Днепре, остзейские губернии тоже в их руках, Бессарабия и Одесса заняты австрияками, польские войска на ближних подступах к Смоленску, а финны — на реке Сестра, в тридцати верстах от Питера. Царю не останется никакого иного выхода, кроме как начать большую войну, пытаясь вернуть утраченное. И, как говорит наш Старик, «войну империалистическую надлежит превратить в войну гражданскую»…
— Одну гражданскую мы уже проиграли, Лев Давидович.
— Вздор, Николай Иванович! Для истинного революционера никаких «проиграли» не существует. Страна устала от войны, люди хотят мира, даже ценой, увы, свободы; а его императорской величество, чтоб ему подавиться его собственной бородой, погонит мужиков на фронт. А они не хотят воевать, товарищ Бухарин, мы это явно видели. Ни за белых не хотели, ни за красных. Думаете, они будут очень счастливы воевать за какое-то там «великое княжество Финляндское», которое им абсолютно не нужно?.. Нет, дорогой Николай Иванович, эта война только ускорит и усугубит окончательный кризис самодержавия. И вот тогда, когда огромная масса мобилизованных крестьян с винтовками озвереет от бессмысленной бойни — вот тогда мы вернёмся. И тогда уже не повторим былых ошибок. Прежде всего — не повторим мягкотелости, всепрощения, наивной веры в человечество. Только железное, непреклонное, неумолимое подавление и истребление эксплуататорских классов!.. Так, кажется, наконец, тронулись…
Петербургская губерния, форт «Красная Горка». Тот же день.
Тимофей Степанович Боков, бывший замнаркомвоенмора товарищи Троцкого, при полном параде, в красноармейской форме, прибыл к караулке форта, как и положено, на автомоторе, с шофёром и охраной. Небрежно махнул растерянному часовому, велел вызвать начальника форта.
— А нету его, — тотчас ответил парень. — Убыли. Ещё вчера.
— Куда убыли?
— Не могу знать, товарищ заместитель народного комиссара!
Сбежал, подумал Боков. Что ж, может, он не так уж и неправ.
— Старший артиллерист на месте?
— Так точно!
— Военспец?
Боец кивнул.
— Пост снимаю, — распорядился Боков. — Веди к нему, товарищ боец.
Старшего артиллериста они нашли на центральном посте. Форма Красной Армии, но выправка и вид «старорежимные» — сразу видно, военспец.
— Какие будут приказания, товарищ заместитель?
Смотрит мрачно, отметил Боков, видно, всё уже знает. Но людей своих не бросает, хорошо.
— Форт готов открыть огонь?
— Обижаете, товарищ Боков, — усмехнулся артиллерист (небось в старой армии штабс-капитаном был, подумал замнаркома, для подполковника слишком молод, даже для капитана). — Форт в полной боевой готовности. Он же новенький, с иголочки. В четырнадцатом только закончен постройкой.
— Прекрасно. Объявляйте боевую тревогу. Расчёты — к орудиям!
— Так в кого ж стрелять-то? — вдруг совсем не по-военному спросил артиллерист.
Боков набрал воздуха, затаил на миг дыхание — старая, ещё заводская привычка перед ответственным прохождением резца, когда требовалось снять ничтожные доли дюйма с заготовки.
— Предатели дела революции пытаются бежать из Петербурга на кораблях Балтийского флота, загрузив их похищенными у трудового народа ценностями. Понимаю, что остановить их вы едва ли сможете, но, всё-таки…
— Батилйский флот уходит? — понимающе усмехнулся артиллерист. — Что ж, ожидаемо, ожидаемо. Нас с вами оставляют, а сами…
— Корабли жалко, — вдруг вырвалось у Бокова. — Красивые такие. Я же помню, как их на воду спускали, тот же «Севастополь»…
— И мне жалко, — очень серьёзно кивнул артиллерист. — Но… мы откроем огонь, товарищ замнаркома. Только что же дальше?
— Дальше? А дальше с поляками воевать будем, — как о чём-то само собой разумеющемся ответил Боков. — Или русских людей наших ляхам отдадим в рабство? Или немчуре поганой?
Что-то дрогнуло в лице артиллериста. Он выпрямился, резко вскинул ладонь к виску:
— Не отдадим! Ни за что не отдадим!
— Вот если Троцкий их, людей наших, ляхам сдал, а царь освобождать станет — я за царя, — твёрдо вымолвил Боков.
Артиллерист печально кивнул.
— Эх. А не боитесь, Тимофей Степанович, что их величество-то нас с вами… того… быстро и высоко?
— Не боюсь. Милости царской искать не стану. Но и Россию врагам не продам. И с теми, кто её продаёт, мне не по пути. Впрочем, хватит лясы точить. Я знаю, они вот-вот двинутся…
На «Красной Горке», совсем недавно введённом в строй, имелось восемь двенадцатидюймовых орудий: четыре отдельных, за бетонными брустверами и ещё четыре в двух башнях. Именно они и изрыгнули разом хищную стаю снарядов; на дистанции в тридцать семь кабельтов накрытия «Красная Горка» добилась со второго залпа — по щитам там успели пострелять достаточно.
Боков с тяжёлым сердцем глядел, как над «Севастополем» взметнулся исполинский султан чёрного дыма.
Однако он ещё не знал, что сумеет натворить этот снаряд…
Отряд Михаила Жадова беспрепятственно достиг Рязани, однако стало уже ясно, что дело красных проиграно. Белые заняли Москву, на правом своём фланге вступили в Царицын, откуда красные полки просто ушли.
Армия Егорова, наступавшая на Елец, оказалась словно в пустоте. Вроде и противник есть, а стрелять как будто и не в кого. Крутятся «белоказаки» перед фронтом, да и только. Мало-помалу начались сперва перемирия, чтобы вынести раненых, а, пока выносили, стали менять одно на другое, другое на третье. Потом и вовсе «сговариваться» стали, мол, на окраине деревеньки Малые Петухи с утра «сходимся», кому чем надо, поменяемся. У казаков имелись и хлеб, и сало, и махорка, а вот у красных бойцов зачастую на обмен шло «прилипшее к рукам» во время «реквизиций и экспроприаций».
Солдаты двух армий сходились, закинув винтовки за плечи стволами вниз, менялись, толковали — и вроде б и не резались друг с другом насмерть считанные недели назад. Говорили, что, дескать, земля теперь будет их, пахарей, мобилизованные крестьянские парни из-под Ярославля или Нижнего удивлялись, что казаки, оказывается, тоже пашут и сеют, а не только лишь «нагайками трудовой народ разгоняют».
В общем, стояли если и не ко всеобщему удовольствию, то, во всяком случае, это было лучше, чем бежать со штыками наперевес прямо сквозь ураганный огонь.
И ещё толковали равно и красные, и белые, что хорошо б домой, к семьям, к жёнам да невестам, к старикам-родителям, кого покоить надо, и вроде как все победили — народу трудовому свобода вышла, а и царь-государь, как ни крути, возвращается.
Михаил Жадов глядел на всё это, аки Иван-крестьянский сын на Чудо-юдо у Калинова моста, но сделать уже ничего не мог. И ведь дошёл, довёл отряд, на зубах дотащил; Яков Апфельберг поправляется, вставать даже начал; сердце, конечно, болит по-прежнему, даже хуже стало — как пришли к своим, не требовалось каждый день думать, что да как, но так на то оно и сердце. Болело и болеть будет, и неведомо, излечится ли когда?..
Александр Егоров, командующий наступавшими войсками красных, штабс-капитан «старой армии», на Жадова только рукой махнул.