Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
Когда она поворачивается и уходит.
Когда прямо говорит, что она теперь с другим.
И, наверное, ему стал б легче, знай он, что было с её стороны всё это притворством, игрой; разозлился бы, плюнул, да, глядишь, и утешился бы с кем; но Жадов знал, знал точно, что она не лгала. Что он был в её сердце, но…
И вот это «но» жгло невыносимо.
Да так, что вытеснило все мысли о мировой революции.
Нет, он не забыл о долге перед своими бойцами. Он выводил их из бой, он отступал с ними на север, к Оке, к своим. Он спасал их, не себя.
И, похоже, единственная, кто его понимал сейчас, оказалась Даша Коршунова.
Она не бросила своего Яшу, постоянно ухаживала за ним. Но частенько оказывалась и рядом с Жадовым, пускала своего конька шагом, а то спешивалась и шагала подле комиссара, что упорно не садился в седло, шёл, как все бойцы.
Даша просто шла, когда молчала, когда негромко говорила. Не советовала «забыть», напротив:
— Такое не забудешь, да и нельзя забывать, Михайло. Только ты себя уж не губи, а то я вижу — сам в домовину лечь готов и крышку закрыть. Душа-то сгинет, грех то великий, Михайло. Вот ты не веришь, а у нас на хуторе была одна такая, утопилась с несчастной любви. Парень, видишь ли, голову крутил, сватов обещал заслать, а потом раз, и изменил. Ну, дура-девка в омут-то и бросилась. Батюшка у нас строгий был, ни тебе отпевания, ни похорон, как положено… Так она вставать из гроба стала, хутором ночами ходить, младенцев душить. Делать нечего — пришлось разрывать, где закопали, бесов изгонять, а труп потом казаки с молитвой спалили и по ветру пепел развеяли. Такой ли судьбы хочешь, Михайло?
— Никакой не хочу, Дарья…
— Э-эх, не хорони себя раньше времени, Михайло! Что сердце болит — это хорошо, живое оно, сердце-то, значит. Мёртвое оно когда — не болит, совсем. А Господь нам назначил жить, и смертного часа своего не ведать, и Его правды алкать, и Ему молиться. И любовь он нам даровал, и… радости иные… — тут бойкая Даша вдруг смутилась и покраснела. — Грех всё то откидывать! Вот Иринка-то — она ж мучается, я видела. Несказанно как мучается! А с чего? — тебе сердце разбила. Нет для хорошего да светлого человека муки горше, чем знать, что через него другой страдает, слезой незримой исходит.
— Эк у тебя красно говорить-то получается… ну ровно Троцкий на митинге…
— Троцкого твоего не слыхивала, а что говорю красно… так это сердце говорит, Михайло. Оно, когда от сердца, от души идёт, само льётся. Жалко мне тебя, пропадом пропадаешь, а такие, как ты, жить должны! Честный ты человек, Михайло, я ж видела. Копейки чужой у тебя к рукам не пристанет, увидишь, как тыща рублёв упала — догонишь да вернёшь, будь то хоть купчина толстопузый, потому как — чужое добро счастья не приносит.
Так, с разговорами, брели они на север, избегая больших дорог. Вороне от Тулы до Оки лететь по прямой семьдесят пять вёрст, ну, а отряд Жадова, петляя да прячась, все сто должен был отмахать. Четыре полных дня шли, а когда вышли — специально забирая от Серпухова подальше — то нарвались на пулемёты своих.
Был поздний вечер 12-го июля, и первая рота Александровцев уже шла форсировать Оку; Жадов тоже попытался, но, сколько ни кричал — свои мы, мол! — с северного берега отвечали только матерной бранью да пулемётными очередями. Волей-неволей пришлось останавливаться на ночлег, кое-как перемоглись до утра; с рассветом выслали разведку. Однако на сей раз с левого берега стрелять не стали. Кое-как собрали плотик, Жадов сам на нём поплыл, в полной форме начдива(вот и пригодилась ещё раз), высоко держа белую тряпку.
Ничего. Северный берег Оки оказался покинут.
…Немало времени прошло, пока Жадов смог переправить через широкую реку весь свой отряд. Собрали в приречных деревеньках лодки, какие смогли; мужики глядели мрачно, помогали неохотно. Когда Жадов спросил, в чём, мол, дело — оказалось, что именно здесь дернула нелёгкая чекистов расстрелять местного священника. А батюшка оказался не как с антирелигиозных карикатур, и паства его любила…
После некоторых раздумий решили повернуть на Каширу. Пробираться глухими приокскими лесами — это если выяснится, что беляки и в самом деле кругом.
…В Кашире красный гарнизон оставался. Петлицы начдива помогли — о том, что Жадов уволен из армии, здесь, само собой, никто не знал.
— Тут и встанем, — сказал Михаил своим бойцам.
Они встали.
Однако уже назавтра пришёл приказ — оставить позиции в Кашире и всем двигаться в Москву…
— Плохо дело, — Яков Апфельберг поправлялся, хоть и небыстро. — Прорвались беляки за Оку… теперь только в первопрестольной драться и осталось. А если они её возьмут…
— «С потерей Москвы не потеряна Россия», — щегольнул Жадов знанием цитат.
Яша отмахнулся.
— Потеряна, Миша, потеряна. Узел всех дорог. Заводы. Склады. Население. А главное — символ!
— Чего это она «символ»? — удивился Жадов. — Кутузов, повторю, Москву сдал. И что?
— Другую Москву он сдал, Миша, друг мой. Большую деревню он сдал, вот чего. Кремлевских реликвий, конечно, жалко было, но пушки-то поважнее. А пушки где лили? В Туле. Ружья там же делали. В Сестрорецке тоже… А Москва — что Москва? Там даже провианта для французов не оказалось, всё вывезти успели. А теперь Москва — это совсем другое дело. Теперь это центр, считай, всего. И мануфактуры, и заводы, и железные дороги, — Яша хотел махнуть рукой, но только скривился от боли. Даша заботливо погладила его по плечу, но поглядела при этом на Жадова, да так, что тот смутился.
— Вот и суди сам, товарищ начдив-15. Возьмут беляки Москву — всё посыплется. И так на заводах в Ижевски разброд и шатания, я слыхал, ещё до отправки нашей. Рабочие там и так неплохо жили, зарабатывали, а теперь — всё, баста, пайки и никакого тебе ситчика весёленького для жён, коли комитет не выделит. Прав был Благоев, как есть прав! Эх, не он сейчас в Смольном…
Про Ирину Ивановну Яша деликатно не спрашивал.
— Раз не он в Смольном, то и говорить об этом нечего, — отрезал Жадов. — Значит, надо к Москве пробираться, нельзя её белякам отдать…
…Однако приказ пришёл совсем иной. Оставив в Кашире небольшой заслон и подготовив мосты к взрыву, выступить в западном направлении, на Серпухов. Задача — взять город, отрезав прорвавшиеся белые части от подкреплений. Подписано самим товарищем Троцким; за невыполнение приказа — расстрел на месте.
Непонятно было только, на каким именно месте собирается Лев Давидович расстреливать виновников; но слова были грозные, и гарнизон Каширы выступил — по дороге на Иваньково. Потом просёлками предполагалось достичь деревни Кутуково и затем уже, продвигаясь правым берегом Оки, выйти непосредственно к мостам.
Однако не прошли они и версты, как за спинами их поднялась заполошная стрельба.
…Конная дивизия кубанцев, совсем недавно собранная и сформированная, была переброшена эшелонами в Узловую, за день преодолела сорок вёрст и внезапно заняла Венёв, оказавшийся в пустом пространстве меж красными и белыми. Захватив там несколько паровозов и мобилизовав все вагоны, какие смогли сыскать, кубанцы устремились прямо к Кашире…
Жадов развернул свой отряд.
Внезапной атакой его полк выбил кубанцев из города, однако те, легко отскочив и стараясь избегать потерь, закружили у окраин; мост через Оку в черте города жадовцам удалось отстоять, зато железнодорожный казаки захватили с налёту.
Михаил Жадов повёл свой полк в новую атаку. Повёл сам, впереди злых, наставивших штыки цепей. И, помня, как атаковали его в Туле александровцы, то и дело орал своим:
— Легли!.. Встали!.. Легли!.. Перебежками, мать вашу!..
Казаки огрызались, они тоже были упорны и злы, но жадовцев и рабочих с «Гнома» было не остановить. Сейчас они рассчитывались за всё, за долгое отступление, за оставленные города и села, за постыдный выход из тульской западни — и кубанцы не выдержали, отхлынули, мост был отбит.
Так и началась игра в кошки-мышки, потому что мосты через Оку в Кашире разнесены, между ними почти две версты.