Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
Что-то здесь крылось не то. Совсем не то.
— Жадов? Чего сидишь, надулся, как мышь на крупу?
— Тимофей Степаныч! Боков!
Зам наркома был хоть и «старым большевиком», но таким же, как и Жадов, кадровым питерским рабочим. По эмиграциям не отсиживался, на женевских да лондонских съездах глотку не рвал. Если агитировал — то в цехах. При этом был мастером, хорошо зарабатывал, имел свой дом; Жадов его знал ещё по девятьсот пятому году.
— Вот не знал, что ты, Тимофей Степаныч, ныне таким важным заделался! Глянь, кабинет-то каков! Всё думал, куда ж ты запропал?
— А никуда я, Миша, не пропадал. Просто об иных делах наших болтать много не следовало. Льву Давидычу вот помогал. А он меня раз — и в «заместители»! Мол, мне говорунов и так хватает, а вот чтобы дело делать — так нет. Вот я и делаю. Снабжение, вооружение, всё такое. Тебе вот пособить успел в батальоном немного.
— Так это ты, Тимофей Степаныч, нам «гочкисов» выделил?
— Я. Только, Миша, не затем я тебя сюда звал, чтобы ты мне поклоны бил, ровно перед иконой чудотворной.
Жадов подобрался.
— Да уж понимаю, Тимофей Степаныч. «Правду» вот прочитал — волком выть захотелось, честное слово. Харьков сдали, как так⁈ Что там с моим полком — никто не ведает…Где штаб Южфронта, где Сиверс, где Егоров, где…
Он осёкся.
Боков, усатый, массивный, с круглыми щеками и разбегающейся от глаз сетью морщин, только вздохнул. Был он в военной форме, с тремя ромбами в петлице, но, как человек сугубо гражданский, носить мундир не умел.
— Где Шульц, Ирина Ивановна, ты хотел сказать, Миша? Плохо там дело, с этой Шульц…
— Что о ней⁈ — Жадов подался вперёд, сжал пудовые кулаки. — Что о ней слышно? Жива?
— Лев Давидович, когда вернулся, — понизил голос Боков, — доклад подал. Я его читал, Миша. Штаб Южфронта обвиняют в измене. Сиверса и Шульц арестовали, уже перед самым… ну, за сутки или двое до того, как белякам город-то достался.
Жадов сидел ни жив, ни мёртв.
— Лев Давидович лично приказали их, как врагов революции, в чека забрать… Погоди, Миша, вижу, как побелел ты весь. Небось знать хочешь, чего я тебе всё это рассказываю?..
— Да чего ж тут знать… — глухо проговорил комиссар, не глядя на зам наркома. — Донесли небось уже… по команде…
— Не «донесли», а «проявили партийную бдительность», — вздохнул Боков. — «Донесли» — то в царской охранке было.
— Разница-то какая? — буркнул Жадов. Стиснул подлокотники венского кресла — дерево жалобно заскрипела.
— Люба она тебе? — вдруг в упор спросил Тимофей Степанович. Спросил совершенно по-отечески, словно непутёвого сына.
Жадов вместо ответа поднялся, встал по стойке «смирно».
— Товарищ заместитель наркома, разрешите идти?
— Куда?
— На вокзал. Я так понимаю, мне…
— Миша! — встал и Боков. — Меня послушай прежде. Что там в Харькове было — Бог весть. Полк твой товарищ Апфельберг вывел. Без потерь.
— То есть как? — опешил Жадов. — Харьков же… после упорных и кровопролитных боёв… так «Правда» пишет!
Боков только отмахнулся.
— Какие там «кровопролитные бои»! Некому оказалось кровь проливать. Ударные дивизии наши в окружение попали. Заслон под Купянском — рассеялся. Только Волынский полк и попытался город отстоять, да харьковские рабочие отряды…но волынцы опоздали, а пролетариат, конечно, герои, да только там против них отборное офицерьё оказалось, не сдюжили. Полк твой вывели, всё верно сделали. Одним поленом избу зимой не нагреешь, только спалишь зря. Вязанку собрать надо! И волынцев незачем бросать в бой было. Им бы отойти, собрать всех рассеявшихся, оборону занять толком… ну, отступили б до Белгорода или даже Курска, всё равно. Зато беляков бы стена встретила!.. а так… волынцы кровью умылись, командира потеряли. Жаль Нифонтова, хоть и из офицеров, а дельный был комполка. И вот вам, пожалуйте бриться — и Харьков не удержали, и Курск отдали, и дай нам Бог за Орёл уцепиться. Беляки-то прут, бронепоезда гонят, конницу, где дыру нащупают — туда всей силой! — Боков схватил графин, плеснул воды в стакан, жадно выпил. — Беда, в общем, Миша. Армии нет. Какие части есть — отступают.
А вот из штаба Южфронта вышли только Якир с Егоровым, ну, и командиры помельче. Что с Сиверсом, что с Шульц — никто не знает, кроме лишь того, что арестовала их ЧК. Товарищ Троцкий пишет, что за измену. Так что, Миша, готовься к худшему.
— К худшему…
— Да. Лев Давидович с собой Бешанова брал, начальника секретно-исполнительного отдела.
— Знаком мне этот гад… — скрипнул зубами Жадов. — Позорят революцию нашу такие!
— Верно. Позорят. Я товарищу Троцкому это в лицо говорил, ты ж меня знаешь. С фактами.
— Говорил? А он что?
— Рассмеялся да по плечу похлопал. Мол, не боишься ты, товарищ Боков, критиковать в открытую, честно, по-большевистски. Нам такие люди нужны. Но и такие, как Бешанов, нужны тоже. Революция, дескать, это не только новый мир строить, это ещё и труп старого… пре-па-ри-ро-вать.
— Давай уж покороче, Тимофей Степаныч. Ты ныне в чинах больших, понимаю, заслужил. Да только не томи уж, а?
— Прости, Миша, старика. В общем, уезжай-ка ты отсюда поскорее.
— Я и так собирался…
— Сняли тебя с полка.
— Как это «сняли»⁈
— За связь с белой агентурой.
— Она не агентура! — Жадов вскочил. — Мы с ней Таврический штурмовали!
— Эх, Миша, душа ты чистая, — вздохнул Боков. — Знаешь, сколько таких, кто Таврический штурмовал, ныне на ту сторону перекинулось?
— Не знаю и знать не хочу! Ир… товарищ Шульц не такая!
— Такая, не такая… Они с Сиверсом ныне ответ иному судии дают, я боюсь. А на тебя приказ вышел. Из Красной Армии уволить, но под суд не отдавать. Упросил я Льва Давидовича…
Жадов молчал, растерянно вертя в руках бумагу с приказом.
— Уезжай из Питера, Миша. Куда подальше, хоть на Урал. Постой! По глазам вижу, что делать станешь. В Харьков бросишься, да? Фронта, по-сути, нет, до города доберешься, и…
— И. — Комиссар вышел из оцепенения. Аккуратно положил приказ на край неоглядного стола. — Хоть могилку отыщу…
— Ничего ты там не отыщешь. Чека наше учёт захоронениям не вело, расстреляных закапывало где придётся — контра, чего её жалеть? Говорю тебе, не узнаешь ничего и не отыщешь, только пропадёшь зря. Я ж тебя знаю.
— А что ж мне делать-то тогда, а, Тимофей Степаныч? Если из армии меня погнали, знать, и не начдив я теперь…
— Не начдив, — вздохнул Боков. — Вот, держи. На склады пойдёшь, заберешь паёк за месяц вперёд. Я подписал.
— Благодарствую, товарищ замнаркома…
— Не за что. Я, чтобы ты знал, Миша, с приказом этим не согласен. Ошибку они допустили, это точно. Но и ты пролетарской бдительности не проявил, согласись. Из Питера, как сказал тебе уже, уезжай. И скажи спасибо, что из партии тебя не вычистили.
— А вот уж черта с два им! Я вступал, когда…
— Да знаю я, Миша, всё знаю! — с досадой перебил Боков. — Уезжай, честное слово. В себя приди. На заводе поработай…
— Товарищи мои насмерть с беляками бьются, а я, значит, отсиживаться стану? Вот уж нет! Мобилизация идёт? — Идёт! Вот и пойду добровольцем, хоть и рядовым!
— Уезжай, Жадов! — повысил голос и зам.наркома. — Уезжай, пока в тебя Ягода не вцепился! У этого всякая вина виновата, контру изводит прямо как опричиники царя Грозного боярскую крамолу.
Тимофей Степанович был мастером грамотным и начитанным, а больше всего любил он «Князя Серебряного».
— Одну бумагу я тебе справил, видать, и второй не избежать, — Боков принялся рыться в ящиках. — Поедешь в командировку, чин чином. На Ижевский оружейный завод. Ну, чего глазами сверкаешь? Я тебя не царский генерал, не сверкай зря. Бери мандат и иди. И чтобы к вечеру духу твоего в Питере бы не было!
— Не будет, — мрачно посулил Жадов. — Благодарствую, Тимофей Степаныч. Не забуду твою доброту.
Боков только отмахнулся.
— Я хоть и зам у Льва Давидовича, а только так тебе скажу, Михаил — Благоев-то многое верно говорил. Ой, многое… Ну, прощай. Да как в Ижевск приедешь — телеграмму дай. Служебную. Всё понял?