Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
Федор выпустил оружие; его руки сейчас самое страшное оружие. Это тоже было против всех и всяческих правил; это бы назвали неимоверной глупостью, однако Бешеный нужен был ему живым и только живым.
Теперь он был сбоку от Йоськи, и резко, как учили, ударил тому под колено, добавил падающему локтем в голову. К нему уже подоспели Левка со Всеволодом, заламывая Бешанову руки и, не успел тот и глазом моргнуть, как оказался вздёрнут обратно на ноги, обезоруженный, скрюченный и ослеплённый от боли в плечах и локтях.
И всё разом стихло.
Хотя нет, не всё.
— Ирина Ивановна…
Две Мишени стоял перед ней, по его боку расплывалось алое пятно.
Ирина Ивановна, такая же бледная, шагнула к нему. Александровцы глазели на неё, как на воскресшую из мёртвых.
— Вы… ранены… Константин Сергеевич…
— Пустяки. Царапина.
Это было не так, Федор видел, но…
Уцелевшие чекисты бросили оружие. Их уводили, но недалеко — ясно же, что надо будет снимать допрос. Заложники молчали тоже, избавленные от страшной гибели, они застыли, и тоже смотрели на молодую женщину, застывшую перед высоким и уже не столь молодым офицером с черно-красными погонами полковника.
— Ирина Ивановна…
Правая рука Аристова нырнула в карман.
— Да, Константин Сергеевич?..
Кажется, они ничего не видели вокруг себя.
— Ирина Ивановна! Милая! Я, я — я вас люблю! Люблю и прошу… — тут он попытался встать на одно колено, пошатнулся, и Федя Солонов едва успел подхватить его в последний миг. Лицо полковника дрогнуло от боли, но ладонь уже раскрывалась. Тускло блеснул простой золотой ободок кольца. — И прошу стать моей женой!
Все так и замерли. Спасённые заложники, александровцы, Федор с друзьями. А потом в тишине кто-то вдруг громко всхлипнул.
Севка Воротников! Силач и покоритель множества девичьих сердец — это он громко всхлипнул и, не стесняясь, рукавом утёр слезы.
А Ирина Ивановна чуть склонила голову набок, улыбнулась, тоже смахнула слезу, и сказала:
— Я согласна. Я тоже вас люблю, милый мой Константин Сергеевич. А теперь, если мы покончили с объяснениями, позвольте мне, как невесте, позаботиться о вашей ране.
Глава XII.1
Лето 1915. Наступление.
Ничего этого не зная, только слыша треск стрельбы да разрывы снарядов — в отдельных местах города ещё продолжались бои — Волынский полк, развернувшись в боевые порядки, продвигался по харьковским улицам со стороны слободы Ивановки. Двигались сперва по Большой Панасовской, затем перешли Лопань по мосту в створе Ивановской улицы — это был самый северный из городских мостов и александровцы не успели его занять.
Шёл Волынский полк, свежий, готовый к бою, решительный и злой, во многом напоминая характером своего командира. Только, в отличие от начдива Нифонтова, упрямо остававшегося на старом посту, волынцы не нуждались в костылях и подпорках.
Сам же Нифонтов упрямо ковылял в первых рядах своих стрелков. Выцветшая форма, петлицы начдива, а на груди — орден Красного знамени за номером 14.
Стрельба слышалась то впереди, то правее. На левом фланге сохранялась тишина, и понятно, почему — там белых не было, полного окружения города ещё не случилось.
— Куда двигаться будем, товарищ комдив?
— Не знаешь, Ефимов? Эх, а ещё комбат. Беляки наскочили, но их мало. А раз их мало, то брать будут самое важное. Телефон, телеграф, склады, штаб фронта. Мосты через Лопань наверняка держат. Вокзал. Артиллерия гремит — слышишь? Тяжёлая. Притащить с собой не могли, значит, бронепоезд пригнали. Значит, на вокзале их главное кубло. Туда и бить станем.
— Так чего ж с эшелона слезли?
— Храбрый ты у меня боец, Ефимов, но глупый. Да не обижайся, я это любя. Северный ход — оттуда они атаки и ждут. Там мы должны были развернуться, оттуда наступать. Ну, а мы их обрадуем, — Нифонтов хрипло рассмеялся. — И город заодно вычистим. Много тут контры быть не может. А держать им мест разных надо изрядно. Следовательно, на каждой точке их едва ли больше пары взводов, а то и меньше. Вот мы и пойдём, их по пути прихлопывая. Опять же, если они на бронепоезде пожаловали, то полевой артиллерии с собой много привести не могли. Улавливаешь, Ефимов?
— Так точно, товарищ начдив!
— Вот и молодца. Мы рассеиваться не будем, кулаком надо сжатым бить, а не пятернёй растопыренной…
Совсем недалеко от них, за тёсовыми крышами и садами, где тянулась Сумская улица, тяжло ударили взрывы, стремиетельной барабанной дробью рассыпалась стрельба.
— Ишь, «фёдоровки», по звуку ясно, — прищурился Нифонтов. — Не простые солдатики тут, Ефимов, не тавричане мобилизованные…
— Офицерский полк, да, товарищ начдив?
— Он самый. Вот только кто? Марковцы, дроздовцы, корниловцы или деникинцы? Впрочем, неважно, всех на штык возьмём. И рядом совсем, хорошо, мне ковылять ближе. Подай-ка, Ефимов, мне карабин. Я эти новомодные штуки не люблю…
— Тут чека харьковское рядом… Может, там и стреляли, товарищ начдив?
— Да наверняка. Молодцы братва, отбиваются, не драпанули, в отличие от остальных… Ну-ка, Ефимов, бери как две роты, да пойдём с тобой, поможем товарищам… Остальным батальонам задача поставлена, справятся.
Волынский полк перед началом «событий» содержался по штатам мирного времени, проводимая Советской властью мобилизация его численность почти не увеличила, и две роты, наступавшие через окрестности университетского сада, имели в общем лишь около двухсот пятидесяти штыков.
Однако стрельбы больше не слышалось, и Нифонтов нахмурился.
— Разведка! Спим⁈ — рыкнул он.
Очень скоро оттуда, где скрылись его бойцы, вновь донеслись выстрелы.
— Тьфу, пропасть! Обнаружили себя!.. Точно тебе говорю, Ефимов — офицерский полк тут. И из лучших!..
— Александровцы?
— А пропасть их знает!.. Павлов! Ну, чего там? На кого нарвались?
Боец встал навытяжку: стойка «смирно» перед начальством, пусть даже и революционным, была давно отменена, но старые привычи быстро изжить невозможно.
— Не могу знать, тащ начдив! Как они нас углядели, Бог весть! Мы сторожко пробирались, и вдруг — от дома, где чека, как сказали — давай палить! Иванцова да Семенченку сразу убили, Пирогова ранили, мы сразу назад…
— Откуда стреляли, вы хоть заметили?
— Так точно, тащ начдив. У чеки-то грузовики стоят, а палили по нам с окон, второй этаж да выше.
— Значит, взяли они чеку… — Нифонтов зло оскалился.
— Да может, товарищ начдив, наши же товарищи разведку нашу за беляков приняли?
— Не дури, Ефимов. Я беду нутром чую. Нет, на грузовиках подскочили, на испуг взяли. Надеюсь только, что товарищ Бешанов контру в своих подвалах успел к праотцам спровадить… Всё, отставить разговорчики! По группам — разберись! Как учил я вас!..
Прикрывая друг друга, боевые группы волынцев атаковали по всем правилам, резко, внезапно, однако их явно ждали.
Из окон здания ЧК ударили пулемёты — во множестве. И они ловили любого, кто дерзнул высунуться на открытое пространство. А потом оттуда вылетела граната, брошенная с такой силой, как простой боец никогда бы не сумел и разорвалась прямо в гуще волынцев, уже изготовившихся к броску.
Стреляли из окон так плотно и так метко, что Нифонтов, скрипнув зубами, велел отходить.
Велеть-то он велел, да поздно.
Стрельбы вспыхнула у волынских рот за спинами, из-за углов полосовали ручным пулемёты и казалось, что ими, пулемётами, вооружён вообще каждый из беляков, и патронов у них с собой бесконечный запас.
— Обходят, черти, — яростно захрипел Нифонтов. — Назад давай! Все назад!
Боевые группы отступили от Сумской, но от противника не оторвались. Беляки повисли на плечах, они не жалели патронов, и, похоже, пытались взять две роты волынцев в кольцо, те отстреливались, как могли, но вот тут-то и сказалось преимущество «фёдоровок», особенно, когда они в должном порядке, вычищены, смазаны, ухожены и каждый боец благославляет тот момент, когда начальство приказало брать с собой тройную норму патронов.