Александровскiе кадеты. Смута (СИ)

Камеры харьковское ЧК оборудовало наспех, прямо в подвале того дома, что занимало. Поэтому не было неистребимого тюремного запаха, не успел скопиться. Пахло тут обычным подвалом. Ну и немного кошками.
Проемы между массивными опорами подвала на скорую руку заложили кирпичом, поставили двери — деревянные, но добротные. Разумеется, в распоряжении чекистов была и настоящая харьковская тюрьма, но, видать, особо важных узников решили держать, так сказать, поближе к сердцу.
В самой камере, как и положено, имелся только деревянный топчан да ведро-параша. От какой-то старомодной стыдливости его поставили за ширму — явно конфискованную в каком-то богатом доме: китайскую, шёлкую, шитую золотом.
Ирина Ивановна сидела на топчане, сложив руки на коленях и полуприкрыв глаза. Губы её чуть заметно шевелились, и надзиратель, заглянув в окошечко, подумал — молится, что ль?
Но размышлять на эту тему ему было некогда. Арестованную велено было доставить на допрос, и он привычно отодвинул засов двери.
Кабинет, куда привели Ирину Ивановну, отличался даже не «купеческой», а прямо-таки «торгашеской» роскошью нуворишей. Купеческое — оно на Руси всегда было солидным, добротным, основательным, на века, с запасом. Оклад золотой к иконе или храм, или странноприимный дом, или богадельня, или больница для бедных — тут русские купцы всегда преуспевали. А особняки если и украшали как-то особенно кричаще — так считанные единицы.
Сюда же хозяин кабинета — товарищ Бешанов — сволок, похоже, всё яркое и блестящее, до чего смог дотянуться, словно сорока-воровка. Мебели было столько, что едва пройдёшь, козетки, канапе, оттоманки словно так и норовили растолкать конкуренток плечами; на стенах — картины в золочёных рамах, на комодах и секретерах — золочёные же часы, иные, как заметила Ирина Ивановна, стояли, не ходили, и служили, очевидно, лишь для украшения. Пол застелен коврами, некогда богатыми и красивыми, персидскими, а теперь — грязными и затоптанными. На гигантском, под зелёным сукном столе подле роскошного письменного прибора с крылатыми ангелами красовалась неряшливая пепельница, до краёв забитая окурками. На иных — следы яркой, очень яркой губной помады.
В сторонке, у стены, на единственном более-менее расчищенном месте стоял демонстративно-скромный дубовый стол с простыми чернильнцей и подставкой для перьев. Жёсткий стул за ним пустовал.
Бешанов — восседавший за «главным» столом — перехватил её взгляд.
— Костька Нифонтов там сидит обычно. Да подранила ты его, сучка белогвардейская, по госпиталям так и мается. Ступай, товарищ, — махнул он надзирателю. — Да дверь поплотнее прикрой.
Ирина Ивановна не дрогнула. Стояла, глядя прямо в лицо Бешанову, смотрела спокойно и словно бы даже отрешённо, точно пребывая уже на самом пороге совсем иного мира.
— Чего пялишься, сучка? — губы Бешанова кривились, в глазах закипал гнев. — Моя теперь очередь радоваться, на моей теперь улице праздник!
Ирина Ивановна молчала.
— Отвечай, тварь!
Молчание.
Бешанов резко вскочил, едва не опрокинув роскошное венское кресло.
— Я тебя!..
— Спокойнее, товарищ Бешанов. Спокойнее. Революционер направляет праведную ярость свою на нужды пролетарской революции, а не чтобы сводить старые счёты. Коль вы так уж негодуете, так лучше б вы геройствовали на фронте. Белые, боюсь, очень скоро будут и в Купянске, и в Воронеже, и одни Карл Маркс с Фридрихом Энгельсом ведают, где ещё. А вы тут из меня шпионку сделать пытаетесь. Справиться с развалом фронта это, увы, не поможет, хоть пересажай вы и перестреляй весь штаб во главе с Сиверсом.
— Сиверс за свою измену сам ответит! А ты, ты ведь не изменяла, ты контра изначальная, коренная! Думаешь, забыл я, как ты меня с хахалем своим фараонам сдала?.. Думаешь, забыл, как по твоей милости по пересылкам мотался да на сахалинской каторге в кандалах мыкался?
— А не надо было гоп-стопом заниматься, — Ирина Ивановна по-прежнему стояла, глядя Бешанову прямо в глаза.
 
— Да уже тогда богатеев тряс!.. Зубами их грыз, сволочей, за весь трудовой народ!..
— Чем вы тогда, товарищ Бешанов занимались — дело прошлого. Но вниманием своим не обделяли вы не только лишь богатых. Разбойничали и грабили всех, кто под руку подвернулся.
— Заткнись! — Бешанов подскочил к ней, замахнулся. Ирина Ивановна ловко уклонилась, Йоська потерял равновесие, чуть не упал.
— Осторожнее, товарищ, не споткнитесь. Лучше сядьте, где сидели.
Голос её звучал просто нечеловечески ровно и спокойно.
— Сядьте и, поскольку вы сейчас за секретаря, записывайте мои показания.
Бешанов опешил. Недоумённо уставился на Ирину Ивановну.
— Вам что-то непонятно, товарищ? — вежливо осведомилась она. — Садитесь, перо возьмите, да получше, чтобы бумагу не рвало, — Ирина Ивановна слово пыталась втолковать какие-то элементарные вещи нерадивому ученику. — Пишите, а я вам расскажу всё, что знаю, о подпольной белогвардейской организации в штабе Южного фронта.
Йоська только и мог, что хлопать глазами.
— Так признаешься значит, контра? — наконец выдавил он, но вышло это совсем без того напора, что нужно.
— В чём? — удивилась Ирина Ивановна.
— Не нудись тут! Признаешься, что на беляков работала?
— Разумеется, нет, — холодно сказала товарищ Шульц. — Вы меня плохо слушаете, товарищ Иосиф. Волнуюсь, что вы неправильно запишите мои показания, могущие иметь критическое значение для спасения ситуации на фронте!
Бешанов, похоже, так растерялся, что и в самом деле послушно взял бланк допроса с колонтитулом «Харьковская ГубЧК» и обмакнул перо.
— Пишите, — Ирина Ивановна, благо не была связана, прошлась взад-вперёд перед столом. — Протокол допроса свидетельницы Шульц Ирины Ивановны, заместителя начальника оперативного отдела штаба Южного фронта, по делу о контрреволюционной шпионской организации в вышеупомянутом штабе… Написали? Да не торопитесь, кляксу посадите. Да, и без «ятей» пишите, и без «еров», согласно революционному правописанию. С новой строки: будучи опрошена… да-да, именно «опрошена», комполка Шульц сообщила следующее…
Она говорила разменено и чётко, словно диктуя своим кадетам. И Бешанов, похоже, настолько оторопел, что какое-то время послушно записывал всё, что ему говорили, молча и старательно скрипя пером.
— Бывший командующий фронтом Сиверс, проводя двурушническую политику, разваливал работу штаба, игнорировал требования правил секретного делопроизводства, заводил любовниц из числа вспомогательного персонала. Развал работы штаба выразился в следующем: работа с донесениями не велась, подаваемые командующему фронтом сводки оставались непрочитаны…
— Это почему? — искренне удивился Бешанов.
— Потому что каждый ответработник штаба, получив от меня секретную сводку, обязан был расписаться на ней, после чего вернуть в архив. Мои слова очень легко проверить, достаточно поднять подшитые мной сводки. На них есть подписи товарищей Егорова, Якира, других; но подписей Сиверса вы там найдёте очень мало. Из чего следует, что Рудольф Сиверс сводки если и читал, то крайне нерегулярно.
— Ну, он же мог просто не расписываться, — как-то не слишком уверенно возразил Бешанов.
— Не могу знать, товарищ. А только правила ведения подобной документации писаны кровью, как и боевые уставы. Есть подпись — значит, ответработник с разосланным документом ознакомлен. Нет подписи — значит, нет. Сиверсу эти правила были прекрасно известны.
— Но зачем ему это? — продолжал недоумевать Бешанов. Он и не заметил, что дал себя втянуть в эту странную игру. — Зачем нужно было не читать… ну, или не подписывать сводки?
— Командующий фронтом, — внушительно сказала товарищ Шульц, — задаёт правила работы штаба. Если работа организована чётко, то столь же чётко принимаются и решения. И другие краскомы в штабе тянутся за командующим, подражают ему. Если он — деловит, собран, требует исполнительской дисциплины — то штаб работает, как хорошие часы. А если нет — то и командиры расслабляются. Тут недочитал, там недосмотрел, здесь оставил на завтра, а завтра вообще позвал к себе смазливую машинисточку и двери кабинета надолго запер. Девушек я не виню — времена тяжёлые, иная и за пару фильдеперсовых чулок согласится.