Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
— Теперь главное Юленьке поправиться окончательно.
— Не, не, ба, дед! Вы что это всё за меня решили⁈ — возмутился Игорёк.
— Дорогой, — ласково сказала бабушка. — За тебя мы решить ничего не могли. Мы решили за себя. Прости, милый внук, но мы с дедушкой уже старые. Опять же прости, я знаю, ты не любишь эти разговоры, но жить нам осталось недолго. Может быть, пять лет, может, семь или восемь. Это тебе сейчас кажется, что «завтра никогда не наступит», а пять лет — это вообще вечность. Поверь, милый, просто поверь, что для старых людей это не так. Время течёт для нас куда быстрее, во всяком случае, нам так кажется. И это очень для нас важно. Мы не можем сидеть здесь, если знаем, что ничего исправить уже нельзя.
Профессор вздохнул. Он глядел куда-то поверх Юлькиной головы, и она вдруг подумала, что он сейчас может чувствовать — всё, над чем он работал, чем жил, вдруг обратилось в ничто!..
А Николай Михайлович словно бы прочёл эти её мысли.
— Ты знаешь, Юленька, один раз мы уже это проходили. Когда всё рухнуло, всё погибло, Белая гвардия уходила из Крыма. Она уходила, а мы — мы с Мурой остались. Потому, что хотели бороться и дальше. Крушение всех надежд мы уже пережили, пусть и пятьдесят лет тому назад, но пережили. Сейчас это уже легче. Даже как-то… облегчение, что ли.
— Для всех мы уйдём на пенсию. Такую, не совсем настоящую, в институте останемся консультантами, — продолжила бабушка. Будем… возвращаться порой. Я надеюсь, что ты не откажешься нас проводить обратно?
— Но как же вы вернётесь сюда? — беспомощно переспросила Юлька. — «Якорь», вы говорили — чтобы там удержаться?
— Якорь на то и якорь, что его можно поднять, а можно и отдать, — усмехнулся профессор. — Нам ещё предстоит над этим немного подумать. В конце концов, какое-то время есть… как раз хватит, чтобы воплотить идею в, так сказать, металл.
— Пока наш дорогой «полковник Петров» разбирается в наших принципиальных схемах, — улыбнулась бабушка.
— Зато, когда разберется, ох, и осерчает же!
— А пусть себе серчает. Нас тут уже не будет.
— А когда вернётесь? Вы же вернётесь, да?
— Ну, конечно, — успокоила Юльку бабушка. — С твоей помощью, дорогая. Видать, пора и в самом деле заняться тем потоком по-настоящему. Чтобы никаких большевиков. Чтобы телевиденье, антибиотики и всё прочее. Чтобы ни Сикорский, ни Зворыкин, ни Сорокин никуда бы не уезжали.
— Это кто такие? — удивилась Юлька.
— Узнаешь, — отмахнулась бабушка. — Выдающиеся конструкторы, инженеры и основатель науки социологии. Сейчас это не так важно. А важно то, что мы старались вмешиваться осторожно и аккуратно. Спасение Александра Сергеевича Пушкина стало нашим самым дерзким актом.
— Разве? — поднял бровь Николай Михайлович. — А как же Борки?
— Не путай бедную девочку, — строго сказала Мария Владимировна. — Она ни про какие Борки отродясь не слышала, и это не её вина. Двумя словами — когда нашему посланцу удалось предотвратить покушение на императора Александра Третьего, в силу чего он благополучно и доцарствовал до времени наших бравых кадет. Но теперь, Юленька, ясно, что действовать надо ещё более активно. Те же лекарства, методы лечения, технические усовершенствования…— А почему же вы раньше этого не делали? — не удержалась Юлька.
— Не хотели зряшнего внимания, дорогая. Представь себе, что случилось бы в том потоке, просочись там сведения о нас, или если бы мы в открытую стали бы размахивать направо и налево чудесными диковинками. Мы помогали, но тихо, осторожно, незаметно. Сейчас мы тоже не намерены бить в барабаны и трубить в трубы, но всё-таки будем более активны.
— Мы всё-таки многое знаем и можем, — подхватил профессор. — Физика, химия, электротехника, фармацевтика, мы много где сможем помочь. Кое-где достаточно будет просто слегка подтолкнуть, подсказать верное направление, как с тем же пенициллином. Но всё это не сразу. Сперва устроиться, опять же, смонтировать новую, более мощную машину — что так и не удалось бедному Илье Андреевичу. Потому что и впрямь, не можем же мы бросить вас тут одних! Что вы тут станете делать без взрослых?
— Так мы тогда с вами, выходит?
— На какое-то время — несомненно. Со школой мы всё уладим.
Как-то это всё равно было странно, и Юлька беспокоилась всё сильнее — кувырком должна была полететь такая замечательная, такая хорошая жизнь!..
— Знаю, вы волнуетесь, — бабушка погладила Юльку по голове. — Конечно, родная, нам с Николай Михайловичем очень грустно, просто мы стараемся не показывать вида. Мы очень надеялись победить здесь, где мы родились, где сражались, где хоронили друзей… Господь судил по-иному. Что ж, в том потоке — такие же люди. Даже, наверное, в чём-то лучше, хочу верить, что по причине спасённого нашими стараниями Пушкина. Ты там побывала, Юленька, ты видела своими глазами — там можно многое изменить, многое сделать лучше. А здесь… может, Ирина Ивановна Шульц и в самом деле права. Можем ли мы решать за всех, живущих здесь и сейчас? Да, большинство людей, наверное, и не хотело бы иной жизни. Стоят в очередях, поругивают власть, рассказывают анекдоты, но…
— Но всё равно каждый раз ждут, что Чапай выплывет, — добавил профессор.
— Вот именно. Ждут, что выплывет. Помню, когда с гостями нашими спорили, с Ириной Ивановной, как раз и выходило — что народ к другой жизни уже привык, старая не нужна. Но… мы-то рассчитывали, что эта жизнь изменится сама по себе, а она, выходит, не изменится… или очень не скоро… Так что лучше, пожалуй, нам и впрямь заняться тем потоком. Тем более, что тропинка уже, получается, натоптанная — за то тебе спасибо, дорогая.
— Короче, будем готовиться, — подвёл итог Николай Михайлович. — А ну, выше нос, дорогие мои! Всё устроится, вот увидите. И вам самим — разве не хочется вновь туда отправиться, увидеть друзей?..
Юльке хотелось. Игорьку явно тоже.
— Всё будет хорошо, — хором сказали старшие.
Юлька им верила.
Глава Х.1
Лето 1915. Россия.
И вновь кипел штаб Южфронта, кипел свежими людьми в новенькой, с иголочки формы — старые фабрики и ателье, «строившие» ранее гвардейские мундиры, дружно перешли наконец на новые образцы. Пестрело в глазах от разнообразных геометрических фигур в петлицах, а на груди новоиспечённых краскомов было пока что девственно-чисто. Редко у кого мелькнёт орден Красного знамени, но таких было мало.
Прорывы белых всюду удалось остановить. Враг не дошёл до Воронежа, после взятия Икорца добровольцы прошли еще целых сто с лишним вёрст до Старого Оскола, где наступление их наконец выдохлось — красные подтянули многочисленные резервы, зарылись в землю. На севере разъезды белой конницы шарили у Колодезного, но перерезать стратегическую рокаду Воронеж-Курск так и не смогли.
Повсюду на фронте велись, как указывалось в сводках, «бои местного значения» или «поиски разведчиков». Южные армии красных набухали людьми, словно снег — вешними водами, готовясь вот-вот уступить место настоящему половодью.
Ехали уже не «пролетарские полки», но старые, регулярные части, многие — укомплектованные ещё маньчжурскими сверхсрочниками. Прибывали артиллерия и боеприпасы, целыми эшелонами доставлялись снаряды, шли тяжёлые орудия; и зам.начальника оперативного отдела штаба Южного фронта Красной армии товарищ Ирина Ивановна Шульц скрупулёзно отмечала всё это на картах, так, что хвалили даже опытные «военспецы».
И всё чаще в коридорах звучало:
— Пора бы и наступать!
Наступать и впрямь было пора. Гетманцы сидели за Днепром тише воды, ниже травы, поддерживаемые германскими и австрийскими штыками, на восток пока не лезли; это надлежало использовать, не дожидаясь, пока свидомые парубки не решат, что настал отличный момент захватить всё Левобережье.
В самом начале июня на харьковский вокзал прибыл «особый литерный» состав, поезд из числа «императорских». На нём теперь раскатывал народный комиссар по военным и морским делам товарищ Троцкий. Формально Красной Армией по-прежнему командовал старый генерал Брусилов; но реальные приказы отдавал именно Лев Давидович.